«(Не)идеальна»
К нам подбежал технический персонал с аптечкой. Девушка аккуратно достала перекись и бинты, осмотрела рану и начала обрабатывать царапину на локте. Егор сел рядом со мной, положив руку мне на спину. Его тепло и присутствие успокаивали, а пальцы медленно проводили по плечу, будто говоря: «Всё будет нормально».
— Хорошо, что камеры всё зафиксировали, — тихо сказала девушка, пока аккуратно обрабатывала мою рану.
Я кивнула, стараясь не думать о боли. Егор поднялся с места и сказал, чтобы кто-то из технического персонала проводил меня до гримерки. Я тихо шепнула ему:
— Прости...
Он лишь слегка кивнул в ответ и пошёл по коридору в другую сторону, не оборачиваясь, оставив меня с ощущением странного облегчения и лёгкой грусти одновременно.
Меня провели в гримёрку — она была совсем не похожа на ту, где мы сидели с Егором. Обычная, немного тесная, без личных вещей, без запаха его парфюма в воздухе. Только стандартный стол, зеркало и диван, который на вид казался жёстким, но сейчас он был единственным, чего мне хотелось. Я опустилась на подушки, достала телефон и стала бездумно листать ленту. Новости, мемы, публикации друзей — всё сливалось в одну серую ленту. Глаза начали закрываться сами собой, и я не заметила, как телефон выскользнул из руки. Через минуту я уже спала, свернувшись клубком, с забинтованным локтем и комом в груди от всего, что произошло за последние часы.
Я резко вынырнула из сна — кто-то тряс меня за плечо.
— Саша! Вставай! — надо мной нависла танцовщица, взъерошенная и запыхавшаяся. — У нас контрольный прогон, ты где летаешь?!
Я моргнула пару раз, пытаясь понять, кто я, где я, какой сегодня год. Мозг включался с задержкой.
— А... что?.. — выдохнула я, но уже через секунду подскочила так, будто меня ударило током.
Схватила бутылку воды, телефон, попыталась одним движением поправить волосы и чуть не упала обратно на диван.
— Уже бегу! — прокричала я, выбегая в коридор.
Коридоры Лужников всегда казались мне длинными, но сейчас они превратились в какой-то бесконечный лабиринт. Я неслась вперед, перепрыгивая через кабели, лавируя между персоналом, чуть не врезаясь в стены на поворотах. Шаги отдавались эхом, сердце грохотало, и каждый раз, когда я думала, что вот он — выход на сцену, оказывалось, что это очередной поворот.
— Да что за... — пробормотала я, но не замедлилась.
Я бежала как могла, будто по пятам гналась сама судьба. И только когда впереди появился яркий свет сцены, я облегчённо выдохнула и ускорилась ещё сильнее.
Вылетела на сцену, и, конечно же, по закону подлости, практически впечаталась в Егора. Он успел лишь слегка податься в сторону — буквально на полшага — иначе я бы сбила его, как кеглю. Он обернулся. Взгляд снизу вверх, короткий, режущий. Плечи — напряжённые. Выдох — тяжелый. Егор покачал головой — медленно, выразительно, так, что слов уже и не требовалось. Но он всё равно промолчал. Не ругался. Не кричал. От этого становилось только хуже.
Я стояла на сцене, держа микрофон в руках, и ощущала себя маленькой девочкой среди этих взрослых, уверенных людей. Певцы, танцоры — они двигались, пели, контролировали пространство. Я же чувствовала себя совсем чужой, почти незаметной.
Наступил мой черед. Я глубоко вдохнула и начала петь:
«Оставь меня одну, избавь от глупых споров... Я не пойду ко дну за твоей лю...»
И вдруг что-то сбилось. Слово застряло в горле, голос хрипнул. Я закашлялась. Сердце замерло. Егор поморщился, его взгляд остался на мне. Я попыталась продолжить, собрав в кулак остатки уверенности, и вместе с ним произнесла:
«Я стану твоей болью...»
Но снова — хрип, сдавленный звук, слова не шли. Взгляды танцоров, певцов и самого Егора обрушились на меня, как на косулю, окружённую львами. Я смутилась, сделала шаг назад, схватила бутылку воды, отпила, но это почти не помогло. Сердце колотилось, ладони потели, и я чувствовала себя ещё более маленькой на этой огромной сцене.
Я растерянно улыбнулась, пытаясь казаться уверенной:
— Хах... пустяки... сейчас пройдет...
Но внутри все тряслось.
Андрей Токсис попытался разрядить ситуацию:
— Да ничего, у меня бывает такое.
Я опустила голову, допила остатки воды из бутылки и снова попыталась начать:
«Оставь меня одну...»
Но хрип не отпускал меня. Слова застряли в горле, звук был мерзкий, противный, чужой. Я уловила, как Егор закатил глаза и произнес сухо:
— Понятно. Ладно. Отдельно поговорим. Можешь идти.
В этот момент слёзы сами подступили к глазам. Я развернулась, стараясь скрыть дрожь, и пошла к гримерке. Каждый шаг давался с трудом, а когда подошла ближе, сдерживать рыдания стало уже невозможно — я разрыдалась полностью, ощущая всю растерянность и унижение одновременно.
Зашла внутрь и сразу закрыла за собой дверь, будто отрезая весь внешний мир. Подошла к окну, уткнулась лбом в холодное стекло — и слёзы сами хлынули сильнее. Я провела рукавом по лицу, но толку было ноль: ткань моментально намокла, стала тяжёлой, холодной, и только размазывала слёзы по щекам ещё больше. Дышать стало трудно. В груди всё сжималось — обида, стыд, злость на себя и на него, страх, что всё испорчено. Я опустилась на подоконник, сжала пальцами голову и снова всхлипнула. Слёзы капали на колени, на пол, на мокрый рукав — будто их было бесконечно много.