Сахарная

Приглушенный свет еле-еле освещает комнату. Тяжелое дыхание, что никак не может выровняться, разносится эхом по помещению. Нежные пальцы касаются всех открытых участков кожи, вызывая рой мурашек. Мокрые поцелуи в шею сводят с ума, заставляя биться в истоме. Черные, как ночь, глаза смотрят прямо в душу и заставляют желать овладеть ею. Пальцы зарываются в темные, мягкие волосы, оттягивая их немного назад. Желание нарастает с каждой секундой всё больше, сдерживать себя выходит всё труднее. Парень так тесно прижимается к телу девушки, что она чувствует его желание овладеть ею.

Как всегда Сохён просыпается на самом пикантном моменте. Сны подобного характера тревожат её уже не первую ночь, она не знает, что ей делать. Девушка хочет отдаться парню целиком и полностью и совсем плевать, что она пай девочка. Они вместе уже больше года, он сделал её самой счастливой, но даже не пытается заняться с ней сексом. Ничего кроме мокрых поцелуев и страстных объятий нет. Они давно не маленькие, закончили школу и даже поступили в один университет. Пара практически живёт под одной крышей, но Чонгук чего-то ждёт. Возможно, он боится задеть её чувства, как-то ранить её, но девушка ведь об этом не догадывается. В её светлую головку начинают закрадываться мысли, что парень разлюбил её, что ему надоела её нерешительность, что он нашёл себе другую. Вокруг него так много вертится девушек в университете. Сохён ревнует, но парень не даёт поводов для ревности, ведь для него существует только она, его Сахарная. Её губы слаще любой сладости мира, а её голос приятнее самой красивой мелодии мира. Он помешан на ней окончательно, обратного пути нет. Для него существует лишь она. Такая красивая, с необычайно фарфоровой кожей, губами, что спелее и вкуснее любой ягоды мира. Она не знает, что он засыпает с мыслями о ней и просыпается с ними же, боясь, что ему приснились отношения с ней, но посмотрев на экран своего мобильного и обнаружив там фотографию, как девушка целует его в щечку, нежно прикрыв глаза, возвращает его в реальность. Она не любила фотографироваться, но позже, со временем, сама тянулась к телефону, чтобы сфотографироваться на фоне спящего парня. Она скрывала от него свои искренние чувства, но позже поняла, что это бессмысленно.

Чонгук лежит на соседней подушке, не подавай никаких признаков того, что он проснулся, а девушка ежит и очерчивает его черты пальчиком по воздуху. Он кажется таким беззащитным, когда спит. Её одолело дикое желание поцеловать его прямо сейчас, но она так боится его разбудить, прервать его такой трепетный сон.

Они спят в одной кровати, под одним одеялом, но сексом не занимались ни разу, глупо, не так ли?

Девушка придвинулась к парню немного ближе, легла на его подушку, находясь от его лица в паре сантиметров. В голове бегает одинокий таракан и кричит «Целуй его!». А она сама думает, что делать. Глупышка.

— Если собираешься поцеловать меня, то не советую, — резко открыв глаза и посмотрев в огоньки напротив, слегка хриплым ото сна голосом, сказал Чон.
— Почему? — подавшись назад, спросила девушка, но Чон тут же перехватил её за талию и прижал к себе вплотную.

— Потому что, ты маленькая, глупая, сахарная девчонка, — поцеловав ту в висок, сказал парень, и закрыл глаза.

— Скажи, у тебя есть кто-то другой? — в лоб спросила девушка, смотря на парня серьёзным взглядом.

— Что? Ты совсем глупая что ли такие вопросы задавать? — резко открыв свои глаза, сказал Чон.

— Чонгук, я не могу найти другого объяснения тому, что ты… не хочешь меня, — полушепотом сказав последние слова, девушка опустила голову, избегая его взгляда.

— Ты точно дурочка. Я хочу тебя. До потери пульса хочу. Но я так боюсь причинить тебе боль, ты же моя маленькая сахарная девочка, я не хочу обижать тебя. Я как бешенный успокаиваю себя лежа в одной постели, от одного твоего вида, уже хочется сорвать с тебя твою майку и целовать до посинения. Да я даже думать о другой не могу, — распинался Чонгук, пытаясь донести до горячо любимой, что кроме неё, ему никто не нужен.

— Чонгук, тогда… поцелуй меня, — робко попросила Сохён.

Девушке было неловко самой начинать, она стеснялась, но до безумия хотелось ощутить его. И Чонгук не заставил долго ждать, он прижался к её губам в трепетном поцелуе, постепенно углубляя его и подключая язычок.

— Т-ты знала, — шептал он, иногда разрывая поцелуй— Что ты сладкая?

Нежные дивичьи щеки залились краской в разы сильнее. Чон говорил разное, делал разное, но никогда нибыл так откровенен. Аккуратные пальцы скользили по нежной ноже, немного сжимая, царапая. Иногда казалось, что парень и вовсе кондитер, разминаюший карамель для самых вкусных угощений. Все плавилось, как на кртинах Дали, вся комната растекалась глазурью, время смазывалось, отсаваляя двоих наедине.
Осткрые клюцицы, украшенные поцелуями, алые от терзаний губы, немного даже желкие, но такие нужные, вздохи и хрипы. Шершавый язык оставлял мокрые дорожки на чувствительном женском теле спускаясь все ниже, до неприличного. Подцепляя кружевную кромку ловкими пальцами, стягивал вниз, лишний раз раздражая кожу. Целовал, жадно пробовал, игрался, пока комнату наполняли девичьи стоны, почти приторные, но Чонгуку такое по вкусу. Пошлые звуки заставляют осознавать, тянули внизу живота узлом и требовали больше, резче, до невозврата и Чон понимал, читал, как книжку, отстраняясь. Сохен в дрож брасает, а Гук только смотрит с каким-то дурацким страхом:

— Уверена?

Только кивок и ответ одними губами, совсем невесомо:

— Прошу…

И он делает, послушно, нежно, постепеннт вводит в твое узкое лоно пальчики поочередно, растягивая, давая привыкнуть. Кажется, делает не впервой, как Бог, твой персональный создатель, которому известны все слабости, каждое уязвимое местечко. Пальцам горячо и узко, так невтерпеж заполнить свою девочку, почувствовать, прижаться сильнее, но он терпит, доводит до точки кипения и мучает. Ускоряется, а после резко меняет темп на совсем медленный, тягучий, бедра погаживает, ласкает, не выдерживает. Ненужные тряпки, что до этого назввались одеждой, летят на пол, а Чон снова припадает к раскрасневшимся губам, целует невинно, отвлекая, а после заполняет женское тело, неспеша, аккуратно. Парнишка выгибается, вот-вот снова сорвется, но послушно терпит вводя бережно, не забыапя выцелолывать нежную шею.

— Ты такая, Боже, — горячее дыхание обжигает, печатью ложится на кожу, крича вечное «моя, моя, моя».

А хрупко тело змейкой изворачивается, пытается все теснее, резче. Так и получается, громкие всхлипы и считай утробное рычание, мольба о большем, но не как. Хочется, до одури, слиться воедино и чувствовать эту негу что растикается возбуждением по венам, но нет куда.

Все взрывается, как шипучка, покалывая, резко, неожиданно, охватывая каждую клеточку, собирая и тут же разбрасывая все обратно. Хорошо, хорошо настолько, что плохо и жадно хочется еще, но бессилие ложится свинцовым одеялом не давая шевельнутся.

— Сахарная, — Чон мягко обнял, зарывая носом в волосы, — Моя девочка, такая вкусная, что хочется еще.

Гуки нежно хихинул целуя макушку:

— Мне тоже, — совсем тихо, на улыбке, зависая в горячем воздухе, — мне тоже…