Так давно
Стиву кажется, будто огненной кувалдой раздробило каждую косточку, медленно, по отдельности, живот пронзило электрическим копьем, провернуло, вошло глубже, и стекло непролитой кровью, невыплаканными слезами и невысказанными просьбами по сухим губам.
Маска слетает за мгновение, которое тянется дольше разделивших поколения и жизни семидесяти лет, и короче нервного вздоха между солёными кошмарами. Глаза, которые смотрят на него с сероватым холодом, чёрным отчуждением и глухой злобой, роднее каждой знакомой до мельчайшей выбоинки квартиры, в которой бездарно прошла его болезненно-истощенная юность, в которой глаза эти смотрели с чистой белоснежный нежностью.
Они оба медлят. Медлят так напряжённо, как будто воздух между ними густеет свернувшейся кровью — своей и чужой, до боли чужой — рдеет колотыми огнестрелами пронзившего оглушительно громкий вакуум вопроса: «Какой ещё Баки?»
Это не больно. Не больнее чужого полёта в пропасть, не больнее чужого крика, разорвавшего розоватую сеть капилляров в помутненных скорбью глазах, не больнее невнятно тихого удара разорванной формы о землю — и человека в ней, — от которого лопается барабанные перепонки. Контузия потери. И черт знает, что хуже.
Это тянется сырой тиной продрогшей босой тоски, тянется кривым пепелищем больных ухмылок, кровавой тенью бесцветного страха, послужившего ценой слепого могущества.
Солдат нападает первым, и весь этот бой — яростный бой любви, ненависти, узнавания и приказа — отчаянная попытка уберечь себя от вины, скорби и такого неестественно дикого ликования, что цианид стал бы обезболивающим.
Баки.
Баки.
Баки.
Зимний.
Медово-горчичные воспоминания заползают в помятую угловатую душу мальчика-ромашки, уместившегося в теле голубоглазого окровавленного символа лицемерия и старомодной чести, стоящего за кровь от крови, врагов от врагов, кости от костей.
Так долго было плохо, плохо, плесневело, застойной водой лились мысли, дни, люди, а льды Гренландии все мотали года на вмерзшем в лёд счётчике праздной вынужденной комы, в которую превратилась умышленная смерть, потерявшая его в бесконечно белом плену военной тоски.
Так долго не было спокойствия, был бесплотный страх, полосатая тревога, алая ненависть и болотная зелень горечи в поблекших глазах под печальной морщинкой топившего в электричестве напряжения.
Зимний.
Так долго не было спокойствия. Так долго не было цветущий в груди юной влюблённости в жизнь, плетущей венки на поле, опустошенном нелепой, глупой истиной — под сотню. Под сотню. Под чёртову сотню лет, большинство из которых отняла скупая старуха война.
Так долго не было спокойствия. Стив думает, что сможет подождать ещё, зарывая воскресшую в глазах цвета зацветшего пруда, дышащую свинцом и порохом, кровожадо-прекрасную цветную любовь.
История хоронит их.
Он ищет себе забвения — только не помнит, от чего.
Авессалом Подводный