уроки поцелуя от Армянина

Солнечное тепло мягко покрывало постель, одеяло, под которым свернулся котёнком подросток. Руки и пятки прятались туда же, куда и голова, но несколько прядей, схожих по цвету с белыми редкими облачками за окном, торчали наружу. Под ногами мялась белая майка, штаны свалились на пол. На тумбочке из тёмного дерева потерпел поражение будильник с ушками кота, упав лицом, но не сдавался и потикивал стрелочками. Птицы перелетали, подпевали. Дети, активные, голосили. Мальчишка, охрипший, закричал на весь двор: «Да мне пасуй!». Воробьи перепугались и слетели с веток. Но парень упорно спал или убедительно притворялся, не шевельнув ни рукой, ни ногой. Из-под подушки выглядывал телефон. На столе рядом с компьютером криво лежали почти почерневшая стиралка и альбомный листок, края которого загнулись от чьих-то обиженных пальцев, испачканных углём. На нём красовалась чёрная путаница и непонятка. Линии то плавно, то резко изгибались, ломались и переплетались. Подальше от черноты был нарисован чибик, мягкий и плавный, с чёлкой по бокам. Блестели карие глаза с большими зрачками, лоб украшала тонкая повязка. Каждый, кто видел более скромного и негромогласного члена команды Эда и глянул на рисунок, узнал бы Бишку. Бишка там улыбался. И по небольшим следам на бумаге, серым пятнам, виднелось, что художник стирал и заново выводил чудо-глаза или улыбку. Неподалёку было нарисовано сердечко, нежное, и знак вопроса. А подальше от милого творения грубо написано имя Никиты. Его много раз перечеркивали, будто пытались выплеснуть ненависть, которую не решились бы выплеснуть при живом человеке. Карандаш валялся на полу, под старым деревянным стулом без спинки.

Пружины жалобно скрипнули, напомнив старую больничную койку. Армеша резко перевернулся на спину, скинул одеяло, словно врага. Приподнялся на локте, быстро схватил телефон. Экран загорел, показал семь минут десятого, белого кота с королевской мордашкой в траве и уведомление из чата «Сам Эдуард и его подданные» от Эда: «Данил, ещё раз будешь жрать на записи, я твою пиццу в задницу запихну! Не шучу». Ругательство строчилось гигантскими буквами и с жирными красными восклицаниями. Начальник в ярости с вчерашней ночи. Плечи успокоились, пальцы перестали судорожно сжимать телефон. Армеша тихо выдохнул, сел, поджал ноги, поскрипывая. Ладонь сонно поднялась, протёрла глаз и щёку. Бледная кожа краснела хорошо. Ладонь с телефоном выпала на голую ляжку. Одеяло сползло наполовину на пол.

— Блядь, — сматерился Армеша; голос звучал не грубо, а жалостно. — Чёртов Никита, дурацкий сон! — пробормотал он, хмурясь, и упал лицом в подушку. Одеяло окончательно свалилось. На заднице чёрные трусы, сверху — пижамная голубая рубашка из тонкого хлопка с пушистыми кроликами. А куда делась вторая часть столь миловидной пижамы — не видно.

Поныв о кошмаре, перекатился на спину и взял телефон. Пришло новое уведомление из того же чата от ХДанил: «У меня был стресс, не ругайтесь, босс».

— Это у меня стресс, — тихо пробормотал Армеша и зашёл в личку с Бишкой.

Вчерашние сообщения так и остались непрочитанными. Даже не зашел, чтобы галочки загорели синим.

На записи Бишка говорил мало, цедил два-три слова, а потом и вовсе замолкал, глядя в одну точку и застывая своим квадратным героем, и Эд, разгневанный, заставлял переписывать дубль за дублем. Бишка тихо винился. Натаха, мягкая, поддерживала младших, взяв под крылышки. Армеша держался хрупко, старательно играя свою роль, сердце подрагивало от Бишкиного "прости" начальнику и не единого слова в сторону к себе, когда даже в майнкрафте фигурка отстранялась от его белого.

Писал Армеша, так и не решившись тронуться словами, после записи, когда Бишка сидел в дискорде и молчал. Тогда все удалились. Но от микрофона друга возились шорохи или глотки, будто он пил воду. Думалось, что Бишка хотел поговорить или услышать что-то. Пальцы рвались к клавиатуре, чуть подрагивая, с настроем как-то наладить голос с медовым голосом. И напечатал по-детски робкий вопрос: «Бишка, тебе не понравилось то, что я сделал?» Армеша сидел тише мышки, испуганной перед клыками и когтями хищника, выжидал либо сладкого голоска, либо под ником «Печатает...». Но игнор углублял тело, холодно трогал кожу, глотал шорохи и глотки воды, дыхание парня. Гробовой и ледяной. И кружок исчезал с дискорда. Внутренний ангел шептал: «он стесняется сказать, он напишет». И Армеша выжидал в чате. Но не горело «В сети».

Так и не досидел.

Утро. Серые галочки.

Армеша бесполезно дёргал большим пальцем, водя чат вверх да вниз. Сколько ни листай, галочки не красились, «в сети» не выныривало. А чернота, схожая с рисунка, хватала горячее сердце, и оно ныло и ныло.

Варенье из вишни размазалось на хлебе, поблёскивало под солнечным маем. Мать расслабленно сидела, откусывала бутерброд, пила чай. Армеша плёлся на кухню в трусах, в расстёгнутой рубашке-пижаме. Как раненый, сел рядом, сутулил спину, подпёр кулаком щёку, опустив голову вялым цветком. Мать перевела на сына оценивающий взгляд и подвинула тарелку, сказав привычно: «Ешь и не вороти нос, а то тебя как одуванчик сдует». Армеша вяло подхватил вилку: «И ладно».

Яркий завтрак — с жёлтком, поджаренными сосисками, резанными пополам, и куском белого хлеба — не тронула, даже не царапнула вилка, что сонно охватывали пальцы юноши. Наглый кот выжидал, когда можно стащить кусок, но мать следила за ним и напоминала, что Альберт свою порцию уже съел. Дедова банка стояла открытая, щедро наполненная тёмно-рубиновой ненавистью, что просыпалась не столько от указа деда в деревне набирать под жару ягоду, сколько от лисьей ухмылки, которая заслоняла свет над головой с наглостью, сравнимой с наглостью мухи, севшей на стол и поползшей к варенью. Ладонь матери мгновенно прихлопнула. Вот так бы и Никиту прихлопнуть — подумал Армеша, когда мать подходила к раковине и мыла руки с мылом. Вода шипела. Пахла вишня терпко, сладко. Но ворчание из Армеши не выплёскивалось. Когда вытерла руки, мать уселась на своё место, взяла бутер, и, довольствуясь, прожевала.

— Ты чего к варенью не притронулся? Дед старался, вишню под солнцем собирал, — сказала она, кивнув на банку. — Полезно.

— Ага, особенно когда сыпет, — буркнул Армеша, ковыряя вилкой сосиску.

— Ничего не сыпет. Это у тебя лень и аллергия выдуманная.

Кошачий нос дрогнул, и потянулась белоснежная лапа, но коснулась обратно пола, подогретого солнцем. Но хозяин не повёл и плечом. Обычно рука подкидывала чего-то вкусного, когда мать отводила взгляд, как сейчас, когда тяжело вздохнула и обратила внимание на улицу, вобравшее в себя тёплое свежее лето, но ничего не последовало, и кот недовольно дрогнул ушами и медленно моргнул, решаясь наверняка сделать кошачью пакость. На улице мальчик кричал с ярым возмущением: «Да куда ты пасанул!» А тот, кто и пасанул, насупил: «Да криворукий я!»

— Дождь пойдёт, — сказала мать. — Сильный.

— Угу, — невнятно промычал Армеша, ковыряясь в еде.

За открытым окном свежела листва, тонула в голубизне, а солнце грело рыжего кота, нюхавшего траву, и бабушкины клумбочки из жёлтых и розовых цветов, над которыми уже летали две белые бабочки. Мама встала из-за стола, не обращая внимания на растрёпанные в бардак белые волосы, на бордовые глаза, уткнувшиеся в вишню, которые изливали ненависть скорее на целователя спящих людей, причём влюблённых. Пока сын испепелял кого-то представляемого, уже убрала варенье — дверка холодильника тихо подвизгнула и захлопнулась.

— Дед в деревне целый день на жаре, а ты нос воротишь, — продолжала мать, вытирая руки. — Бестолочь.

Армеша раньше ворчал, что дед только и делает всё из вишни, чтобы он давился. Но прошептал:

— Ага.

Материнская ладонь вытирала крошки от хлеба на белой скатерти. Медленно отодвигала вазу с шоколадными конфетами, к которой потянулась рука недовольного и грустного сына.

— Сначала это, а потом сладкое, — причитала мать, кивнув на исковырянную, остывшую яичницу.

Армеша несчастно зыркнул большими глазами на родителя так, будто ему запретили в столь тяжёлый день, как чтение химии без единого перерыва, откусить хоть что-то чудесное.

— Кушай давай, — мама деловито улыбнулась, слегка потрепала волосы сына и ушла.

Армеша сверкнул на идеально круглый желток. Вилка яростно пронзила бедного. Хватка ослабла. Плечи опустились. И всё же Армеша поедал молча, откусывал хлеб, кроша, запивал холодным чаем. Хотя не наказывали. Холодность чая не зашла, и кружку отодвинул подальше от тарелки. Когда мелькнул молчаливый Бишка, Армеша скорее принял, что не заслужил ни конфеты. Бишка намного вкуснее сладости. Не улыбался широко и глупо, как от медового голоса и улыбки, создавшейся из солнечности и невинной радости на пороге своего дома, когда Армеша приходил поцеловаться. Кот, положив лапы на стол, где сидела мать, недовольно зыркал. А рука хозяина потянулась, взяла конфету и вертела. Белая обёртка шелестела. Шоколадная половина с показной кремовой начинкой, рядом орешки с зелёными лепестками. Нежная надпись «Добрянка». Аппетитно да не то. Армеша, вкусно пачкавший пальцы каждый день от чудесного творения, откинул конфету, и та со стуком врезалась об стол и проехалась до вазы. Бишка верил, что волосы некрашеные, но превратился в молчание, где не горел свет, не исходило тепло и звучание, где боязливо сказать привет, разрывая то молчание, как в доме, полном темноты. Армеша взял телефон, что находился на столе. Экран включился. Сообщение из того самого чата от Эда: «Пей успокоительное, но не чавкай на записи!» Ещё сообщения, но без ника Бишки. Палец нажал на корзинку, и всё удалилось. Армеша положил телефон на стол. Половина яичницы. Кот требовательно мяукнул. Армеша наконец взял кусочек сосиски и дал Альберту. Кот схватил и прыгнул со стула, довольно чавкал. Армеша опять неопределённо уставился на телефон. Брови то сводились, как тучи перед грозой, то расслаблялись, когда медленно обхватил предплечья. Под столом замурчал Альберт, тёрся об ногу. Телефон больше привлекал внимание, чем питомец и лето за окном.

Школа. Класс. Зелёные шторы вздымались, надуваясь, и лениво опадали. За окнами — буйная зелень, кривые ветви клёна. Грохотали девичьи и мальчишеские голоса.

Каштановая девушка с радостью сообщала о поездке на море. Она обнимала подругу с дерзкими, выкрашенными в фиолетовый волосами, а та задирала подбородок гордо, будто это она оплатит всю поездку, и снисходительно щурилась, похлопывая ладонью по спине возбуждённой рассказчицы.

Парень, вальяжно развалившийся на стуле, широко раскинул ноги, заняв собой пол-прохода. Он тяжело, с театральным надрывом, вздыхал, закатывая глаза к потолку, — жаловался, что на всё лето уедет в деревню, к бабке. Второй парень, тонкий, как тростинка, вошёл в класс ленивой, шаркающей походкой. Он молча доковылял до своей парты, свалился на неё всем телом и с каменным лицом процедил, что останется дома. Вальяжный парень тут же скорчил недовольную моську, сморщил нос и протянул умоляющим тоном, вытягивая шею в сторону приятеля:

— Забери меня! Я не переживу целое лето без интернета!

Тонкий парень лениво отвернулся от активного чудака.

Армеша сидел один за партой. Как белый кот в коробке среди чёрных. Остальные возились друг с другом, обсуждали, кто куда поедет, или дурачились, толкаясь и хохоча. Впереди две девицы с визгом двигали стулья, скребли ножками по паркету, устраивая себе гнездо для сплетен.

А сосед, не таясь, зашептал кому-то на ухо, брезгливо поморщившись, что с «педиком» сидеть не собирается, и, подхватив рюкзак, перескочил на другое место, бросив на Армешу косой взгляд через плечо. Не волновало общение с этими людьми. И раньше-то особо не ладил. Пацаны скучные, вечно трендели про мотоциклы, непонятные запчасти, сигареты, от которых кашлял и чуть не задыхался, и не понимал, как можно эту дрянь совать, когда существует в мире вкусное мороженое или та же самая конфета «Добрянка». И драки на уме, от которых его тоже воротило. Девушки... С некоторыми ладил, как с далёкими троюродными сёстрами. Так поведались, поздоровались и разошлись. Они хотя бы не курили, и он не задыхался. По большей части тянулись они сами, как пчёлы на яркие ароматные цветы. Армешу выделяли белые волосы и бордовые глаза, да и пах не как большинство пацанов, не резко и не горестно. Сейчас же девицы решили отстраниться. Они стояли, столпившись, жужжали о поцелуе Армеши и Бишки, мальчик с мальчиком, и украдкой поглядывали на Армешу, жалея его, как брошенного на улице котёнка. Но не решались подойти, потому что: «Ну он может заразный, заразимся невесть чем». Ну да, встанете рядом — и вмиг вы лесбиянки, акадабра, — проворчал мысленно Армеша. Он, оказывается, всё слышал. Но уныло, без огонька.

Бишка пропал. И на перемене, и в столовой не находил. Всю школу обходил, надеясь наткнуться, а попадались только шептание, как ни странно, радостное «о, это же Адамов, который чмокался на всю школу с Мухаметовым». Даже в туалет глянул, но обнаружил парочку, что засасывала друг друга, и громко хлопнул дверью, раздражаясь, и ученики обернулись. Хотя не имел понятия, что и говорить. Но глаза волнительно выискивали волнистые чёлку по бокам, маленькие глаза, но с огромными, как вселенная, зрачками, нос пытался найти запах молочного шоколада как «Аленка». Бишка любил такую сладость. Уши вылавливали медовый ещё мальчишеский голос. Издалека кто-то разговаривал сладким похожим. Армеша медленно подходил на звук, как привязавшийся, но парень другой, высокий и светлый. Не родное звучание. И застывал. Девушка стукнулась в спину, ойкнула и убежала. Ученики проходили, косились и шептались.

— Поругались что ли, вместе вот были.

— Жаль.

— Не стоит с Бишкой встречаться, — сказала блондинка достаточно открыто, цокая деловой походкой мимо Армеши. — Он агрессию держать не умеет.

Армеша резко отмер, будто его окатили горячим, и сделал быстрых два шага и остановился, когда некоторые с наглым интересом вытопыривали глаза и уши. И сбежал в свой класс, не дав выплеснуться «На свои проблемы гляди».

Чат молчал. В сети не появлялся. И чем дольше, тем больнее возрастала льдинка в сердце, что тягуче отдавала холодом. Армеша глядел на сложенные треугольником руки. Пальцы нервно теребили и поправляли манжет рубашки, как самое увлекательное занятие на свете. Но плечи напрягались, спина деревенела, а ноготь противно скрёб по поверхности парты. Рюкзак не находился на привычном месте. Ручка и тетрадь не лежали перед ним. Трое пацанов неподалёку звонко, по-лошадиному, заржали. Армеша неудобно двинулся на стуле, скрипя, придвинул руки вместе и положил голову на них, пряча лицо в сгибе локтя. Глаза устало прикрылись с кровной грустью, похожей на тоску кота по своему любимому хозяину, который тихо закрыл дверь и не возвращался.

Троица издевательски подшучивала. Они вертелись рядом, мешали нормально пожелать и страдать не давали. То один прилипал, встав слишком близко и обдавая Армешу запахом пиццы из столовой, то другой.

— Как у тебя смелости хватило, педик? — спросил первый пацан с короткими рыжими волосами, с вечно покорёженным лицом и пластырем на щеке.

Армеша не двинул ни плечом, ни языком. Сил не хватало с хулиганом цапаться. Вопрос, возможно, был бы не столь задевающим, если бы не протянутое с отвращением слово «педик» и вид гиены, которая изгибала обкусанные губы в мерзкой ухмылке.

— Ну рассказывай, нам интересно, — подхватил второй с разбитой губой, наваливаясь на спинку стула Армеши, отчего тот качнулся.

— Отвалите, дайте поспать, — пробурчал Армеша, не поднимая головы, и отвернул её к стене.

— Чего локонами своими воротишь? Мы же одноклассники, а с одноклассниками надо быть сплочённей, — третий, с проколом на губе, обошёл парту и заслонил собой солнце, бросая на Армешу тень. Он опёрся ладонями о край стола, наклонившись слишком близко.

— Хоть с дьяволом, но не с вами, — глухо, но чётко выговорил устало Армеша.

— Где же Бишка? Чё не засасываете друг друга? Или что, Бишка одумался и бросил педрилу? — высказал первый, скрестив руки на груди и ухмыляясь во весь рот.

Армеша молчал. Не прятался, но и не поднимал головы. Слегка приподнялся, отвёл взгляд на соседнюю парту, где девушки перешёптывались. Тёмная шептала: «опять доказывают своему эго, что они круты». Посветлее: «так и надо, нечего голубям разводиться, и так нормальных парней фиг найдёшь». Тёмная слегка толкнула её в плечо, явно не согласная с мнением. Армеша слегка нахмурился и уткнул лоб в руку, молчал. Может, троице станет скучно возиться с немым и глухим и отвянет.

— И правильно, — подхватил второй, кивая с деловитым видом. — Нормальным мужиком станет.

— Бишка и был нормальным, это альбинос его испортил, — встрял третий, ткнув пальцем в сторону Армеши. — Раньше на Владу глядел. А как этот явился, так всё, Бишка испортился, сосётся с пацаном.

Плечи Армеши дрогнули. И тут гиен понесло.

— Чё, реально бросил тебя? — с притворным сочувствием протянул первый, наклоняясь ниже, заглядывая в лицо.

Армеша оторвался, медленно выпрямил спину. Глаза его выразились, как после страшного сна, забегали по парням, не зная, куда деться. Куда ни посмотри — пацанские наглые рожи. Рыжий корчится, будто раскинет кулаки, с разбитой губой издевательски ухмыляется, как любитель ломать вещи и людей в том числе, а третий хмурится с видом избавлятеля голубых сумасшедшими методами. А «якобы подруги» стояли в сторонке, смотрели, как его терзают, тянут острыми словами, раня, и только вздыхали, качая головами: «Ах, какой бедный мальчик». А что дело до остальных... Один в телефоне сидел, другой спал, другой с интересом наблюдал, другой в тетради чиркал. Армеша схватился за воротник рубашки, сжал его в кулаке, опустив дрогнувшие ресницы.

— Мы друзья... — сказал Армеша и тише, почти шёпотом, добавил: — И не бросал он меня.

Гиены громче загоготали, заходясь в хохоте, как над самым смешным мемом в жизни. Они повторяли его фразу, передразнивали, растягивали слова, прижимая ладони к груди:

— Мы же друуузья!

Тот, кто с интересом наблюдал, расхохотался и чуть не свалился с парты. Тёмная и посветлее девушки встали и вышли из класса, куда подальше от зоопарка. Предатели-подруги у стены шушукались. Одна шептала: «а целоваться на всю школу не надо было». Другая прошептала: «а может ради хайпа?». Пацан, который отсел от Армеши, не отрываясь от телефона, добавил: «Или садисты, травлю захотели». Девушка, серьёзная, которая сидела сзади и писала задачи по физике, стукнула его пиналом по голове: «если бы это были гетеро, всем глубоко плевать было». Парень повернулся, глянул и отвернулся, решая не спорить с занудой.

На щеках Армеши загорел огонь, жгучий и неудобный, покалывал, разливал по шее, горели уши. Тело сжалось, он словно пытался спрятаться, но укрыться было нечем. Пальцы, вспотевшие, вцепились друг в друга и страшились расцепляться, не находя покоя. Ноги подрогнули, свелись под стул, хотя неуклюже стремились сорваться, но будто приросли к полу, не давая пошевелиться.

— Не твоё дело, — прохрипел красный, жаркий Армеша, и голос его сорвался на последнем слоге.

— Вы слышали, что он сказал? — всплеснул руками первый, оборачиваясь к подельникам.

— Оставь ты его в покое, а то его бешеные подруги сейчас с физ-ры прибегут и съедят нас, — с деланным страхом произнёс второй, отшатнувшись и прикрыв лицо руками.

— Или Бишка! Одним взглядом троих истребит! — добавил третий, и они снова загоготали.

— Ха-ха, без Бишки ничего сказать не может, — давился злорадством первый. — он вечно тебя защищать не будет

— Ну скажи нам: «идите на нахуй», — глумился второй, несильно пихал кулаком в его сжавшееся плечо.

Армеша слегка скорчил нос, нахмурил брови, но рот не открывался.

Кто смеялся, кто игнорил, кто жалел, но не хотел связываться. Учителя не виднелось. Сказал: "Ну что, три дня до каникул, сидите тихо и не шумите". И свалил к коллегам попивать чаю. Наверное, сидят там и ворчат на поколение.

Армеша демонстративно отвернулся к окну, скрестил руки на груди, вцепившись пальцами в плечи. Со стороны его попытка казаться равнодушным выглядела жалко. Хулиганьё довольствовалось, как хищники, играющие с добычей, которая славно хромала лапкой.

В класс вплыла Саша.

— Чего вы все смеётесь? — поинтересовалась она, проходя мимо «якобы подружек» Армеши. Заметила троих пацанов, облепивших его парту.

— А ничего, общаемся. Армеша и Бишка, оказывается, всего лишь друзья, — ответил первый, растягивая последнее слово с ехидной ухмылкой.

— Вам бы мозги купить, но траты на вас жалко, — сказала Саша с таким дружелюбным голосом, что пацаны сначала только зыркали и не решались: то ли наигрубо огрызнуться, то ли посмеяться.

— Армеше бы, — нашёлся первый, кивая в сторону парня.

— Так у него хватает. Он ясно дал понять: пошлите на х... — Саша кашлянула, поправив лямку рюкзака. — Вы понимаете, куда.

— Я бы к тебе пошёл, в отличие от Армеши, которому, видать, нравится подставлять себя под парнями, как девица, — ухмыльнулся первый.

Армеша дёрнул голову в его сторону. Рот приоткрылся и хотел огрызнуться: «Да, нравится, потому что люблю его!». Но губы дрогнули и сомкнулись. Струсили.

— Слушай, а с тобой бы я реально замутил, — сказал второй, шагнул к Саше и тронул за талию, похотливо глядя на мягкие розово-нежные губы.

Армеша резко встал, сбрасывая оцепенение. Стул взвизгнул, отскочил назад и царапнул ножками по паркету. Армеша одёрнул хулиганскую руку, сжал запястье парня так, что тот поморщился.

— Не трогай, руки грязные, — тихо прохрипел Армеша.

— О-о-о, а ты у нас чистенький. А по-моему, это ты испорченный. Мы все здесь нормальные, — процедил второй, вырывая руку и потирая запястье.

Армеша неуверенно посмотрел на выход из класса, думая, как выпрыгнуть из кошмара.

— Это ты здесь грязный, платье замарал, — сказала Саша, брезгливо глядя на второго. — И моё настроение.

— Не все нормальные, я гей, — вдруг отозвался ленивый парень Костя, который до этого спал, а теперь выпрямился на стуле и потянулся, хрустнув шеей.

Девушки дошептались и замолчали. Ручка, что писала задачи у серьёзной, замерла.

— А вот это уже не смешно, Костя, — тихо, с угрозой, произнёс первый, разворачиваясь к нему.

— Я серьёзно. — протянул ленивый. — Отстань от Армеши, заебал собачиться.

Короткий Рыжик с пластырем исказился в злобе и вспыхнул.

— Чего ты там вякнул?!

Ленивец взял рюкзак, достал валерьянку и бросил в хулигана.

Пузырёк с валерьянкой звякнул, ударившись рыжему в переносицу, отскочил в подставленные ладони. Короткий замер, вылупившись на стекляшку, будто это не успокоительное, а граната с выдернутой чекой. Ленивец уже уронил голову на скрещенные руки, пробубнил в рукава:

— Пожалуйста. Пей, пока не покусал никого.

Рыжий побагровел, сдавил пузырёк в кулаке. Челюсть дёрнулась, глаза забегали. Но два прихвостня уже давились смехом, тыкали пальцами в его пылающее лицо, хлопали друг друга по плечам. И пока троица гоготала, забыв о жертве, Армеша выскользнул.

Понесло к двери рывками и толчками. Пальцы вцепились в холодную ручку, дёрнули. Дверь всхлипнула и распахнулась.

— Армеша, подожди.

Голос Саши врезался в спину, но он уже шагнул в коридор. Перед глазами всё плыло, расплывалось в мутное пятно. Он проморгался, смаргивая застилавшую взгляд влагу. Ладони горели. Да всё тело пылало.

Сзади застучали шаги. Быстрые, догоняющие. Тонкая рука схватила за рукав, цепко, как репейник. Армеша не обернулся, глядел в стену перед собой, в грязно-бежевую. Дышал неровно, будто не добежал, а еле уполз.

— Я домой, — выдавил он. — Всё равно учиться не будем.

Он дёрнул плечом, высвобождаясь, но не грубо. Сбросил хватку, как сбрасывают с себя чужую куртку. И зашагал дальше, сунув кулаки глубоко в карманы брюк. Ногти до боли впились в ладони.

Саша не отставала. Она шла рядом, чуть позади, подстраиваясь под его сбитый шаг. Молчала. Только кроссовки тихо скребли по плитке.

Лестница. Армеша перепрыгивал через ступеньку, чуть не запнулся на предпоследней. Схватился за перила.

Дверь на улицу толкнул плечом, с силой. Она отлетела, ударилась об ограничитель. В лицо дыхнуло летнее тепло. Армеша рванул ворот рубашки, оттянул, пуская прохладный ветер, изредка дувший.

— Армеш... — Саша снова начала, но он мотнул головой.

— Я опозорился, — перебил он. — Сидел и жался.

Он резко остановился, развернулся. Взгляд бегал, не задерживаясь ни на одном предмете.

— Бишка бы на моём месте растерзал всех давно.

Саша смотрела прямо, не отводила глаз. Подбородок чуть вздёрнула.

— Им должно быть стыдно. Не тебе. — говорила Саша мягким тоном.

— Саш, я молчал тряпкой, — сказал Армеша.

— Это не делает тебя плохим. В отличие от них, ты не самоутверждаешься за счёт слабых и не считаешь кулачество решением конфликтов, — сказала Саша.

Армеша провёл ладонью по лицу. Кожа горела до сих пор.

— Есть вода? — он отнял руку, глянул затравленно. — Ледяная. Хоть какая-нибудь.

Саша молча скинула рюкзак с плеча, дёрнула змейку. Молния взвизгнула. Она вытащила бутылку — прозрачную, в мелких каплях изнутри. Протянула.

Армеша схватил, открутил крышку. Та хрустнула, осталась в пальцах. Он плеснул на ладонь, провёл мокрой рукой по лицу, по шее, зарылся пальцами в волосы, оттягивая мокрые пряди назад. Вода стекала за шиворот, холодными струйками ползла по спине. Затем запрокинул голову, поднёс бутылку ко рту и пил. Жадно, большими глотками. Кадык двигался вверх-вниз. Вода проливалась мимо губ, текла по подбородку, капала на рубашку.

Выдул всё. Крышку прикрутил медленно, зачем-то очень тщательно, словно это было сейчас самым важным. Вернул пустую бутылку.

— Ты пытался поговорить с бешеным Колей. И Бишку хватал, чтобы он драться не кинулся. Тряпки так не ведут, — молвила Саша, приняв бутылку.

— Ха, — Армеша раздражённо выдохнул и глянул на Сашу. — Почему так думаешь? Может, я просто слабак, который не умеет драться. Могу только что-то пищать.

— Армеш, не накручивайся. Если ты мальчик — это не значит, что ты обязан дать им всем по морде. Лучшее качество человека — понимание, что драки в конфликте для умственно отсталых, которые не умеют пользоваться языком, — сказала Саша.

— Но я и словом отпор не дал, Саш. Я... Понимал, что они мелят фигню, но когда они говорили про Бишку... Меня задело. Меня никогда ничего так сильно не задевало, — сказал Армеша.

— Он тебе очень глубоко в сердце запал, — сказала Саша.

— Не говори никому, — сказал Армеша.

— Сам скажешь, когда захочешь. Хотя и без того все понимают.

— Но всё равно, прикрываться под шутками легче.

— Армеш, мы принимаем тебя таким, какой ты есть, — сказала Саша. — Все наши. Твоя семья. Не бойся говорить. Тебя выслушают всегда. Натаха так с утра до ночи готова тебя выслушать всего. А Эд наговорит такое, что тебе все покажется смешным и несерьезной драмой.

Армеша кивнул. Устало, тяжело. Плечи опустились. Он снова пошёл вперёд, уже медленнее.

— Саш.

— А?

— Я... Сделал кое-что... — Армеша сконфузился и по новой побагровел.

Саша спокойно ждала.

— И мне кажется... — охрипло вымолвил Армеша, посмотрев на подругу.

— Что?

— Кажется, что я отвратителен Бишке, и он не хочет об этом сказать прямо и обидеть, — высказал Армеша и уткнул взгляд в асфальт.

— А мне кажется, ты ему очень-очень нравишься, — улыбнулась Саша.

— Не похоже. Он даже в майнкрафте от меня отходил. И игнорировал мои вопросы. Когда Эд и остальные кричали, я подошёл и спросил его: «Планируешь куда-то летом поехать?» А он молчал. Думал, не услышал, переспросил. Бишка ушёл, и всё, — сказал Армеша.

Саша помолчала, сочувственно глядя на друга.

— Он, Бишка...

С визгом прилетела Влада с телефоном и трансляцией.

— Здарова, вы чего кислые, погода зашибись, — вскочила рядом весёлая Влада, показала друзей на камеру. Саша добродушно улыбнулась, помахала рукой, здороваясь. Армеша выдавил улыбку, как из зубной пасты, где почти нет весёлого. В чате понеслось, чего такой печальный Армеша.

— Это моё обычное лицо, — сообщил Армеша.

— Он даже в расслабленном состоянии выглядит грустно, — подшутила Влада, но подозрительно осмотрела друга.

— Мне домой, пока, чат, — сказал Армеша, помахал ладонью и хотел уйти. Но Саша опять его остановила.

— Армеш, иди сюда, — Саша вытянула тонкие руки и обняла его за шею. Были они одного роста. Армеша на мгновение замер, а потом обнял её в ответ, уткнувшись носом в плечо, и слабо улыбнулся, прошептал: «Я чуть не сгорел, спасибо, что выслушала».

Влада стояла, разинула рот так, будто застала наглого любовника, который полез в её постель с Сосиской да залапал.

Чат полетел с большой скоростью. Кидали сердечки, умилялись. И кто-то кидал вопрос: «новый пейринг?»

Саша отстранилась без резких движений. Дружески и открыто улыбнулась.

Армеша кивнул. Медленно развернулся и уходил. Спина прямая, но походка деревянная, как у куклы, которую ведут за верёвочки.

Влада всё стояла, не закрывая рта. Потом перевела ошарашенный взгляд на Сосиску.

— Ты его обняла, — выговорила она, как на предателя.

— Да. — Саша поправила лямку рюкзака. — Друзья обнимаются, прикинь. — мягко протянула она последнее слово.

— Друзья! — передразнила Влада, тыча пальцем в экран телефона. — А посмотри сюда! Чат уже разрывается: «новый шип», «Арсос топ», «какие милые», «ав, как он её обнял и уткнулся своим носиком», «а как она его обняла»! Ой-ой, бусинки нашлись, — покачала головой Влада и раскинула руки.

В чате понеслась неразбериха: «Гречка не ревнуй, Бишка свободный». На что ответили: «у Бишки Армеша!» А кто-то: «Какой Армеша, Саша с Владой давно!». Кто-то посмеялся над четырёхугольником.

— Чат, — Саша повернулась к камере и вежливо заговорила, — Армеша в нашей команде более отстранён. Никогда не скажет, если ему плохо. Будет улыбаться и говорить, что всё нормально. А сегодня он выглядел так... — Она запнулась, подыскивая слово. — Я не удержалась. Прекратите. Армишка — канон.

Влада развернула телефон на себя. Её лицо вытянулось.

— Чат, вы меня предали... — протянула она с театральной обидой. — А как же... гречка с сосиской?

— Гречка с сосисками — топ! — крикнула Саша. — А мороженое с сосиской не сочетается.

— Фе, — скривилась Влада и засмеялась.

Гречка и Сосиска ходили по парку, разговаривали между собой и чатом.

— смотри, хотят нарисовать арт с тобой и Армешей — недовольно заметила Гречка, наводя телефон на подругу.

— Не разочаровывайте своего главного шиппера Банана, а то он заплачет — улыбчиво говорила Сосиска. —Нарисуйте, как Булат обнимает Армена. Армен обрадуется.

— Вот-вот, — покачала головой Гречка. — Никакой Арсос! Булат в парня мне не годится так, как и Армен Саше. Этим дурачкам вместе быть, а нам...

— лучшими друзьями — мягко перебила Саша.

— да... Я и хотела это сказать —  растянула безрадостно Влада и отвернула голову.

Продолжение следует...

---------------------------------------------------------

Слов: 4530