уроки поцелуя от Армянина

В доме тишина. Родители давным-давно заснули, пропитанные усталостью от работы. В Бишкиной комнате — синеватая тьма. Луна светила, укладывала свой след через щель в шторах на тёмно-деревянный пол, создавая уют безоблачной ночи. Окно было приоткрыто Бишкой — ведь его щёки горели, как факел из «Майнкрафта», который сейчас стоит выключенный на тумбочке возле кровати, не грея светом огня. Веяла прохлада весны в комнату и на горячего Бишку, расслабленно лежавшего на кровати. Светлое одеяло запуталось в небольшую горку рядом с ним у стены. Тело слабо подрагивало. Он медленно ерзал по прохладной простыне, натягивая лёгкую пижаму, которая пахла стиральным порошком, так что живот оголялся, и сжимал в небольшой кулак прохладное одеяло, слабо и с томной дрожью, в которую вмешалась стеснительность. Бишка будто растаивал, но зарывал нос в подушку, что-то невнятно изливал сладким, очень смущённым голосом. Ладонь робко лежала близко к паху. Ноги согнулись в коленях, и лёгкие пижамные штаны растянулись. Тёмная чёлка закрывала взгляд, но по ушам всё было видно. Они настолько покраснели, что ему бы не помешала холодная вода. Но он оставался в кровати. Бишка отлип от подушки, чёлка открыла его растерянный взгляд. Глаза прикрылись. Долго лежал, не двигаясь. Сверчки играли за окном, свежие листья шелестели. Тело слабо дёрнулось. Бишка закрыл глаза и раздвинул согнутые колени, плавно приподняв голову и приоткрыв малиновые губы. Неторопливо двигал рукою под тонкой пижамой между подрагивающих ног. Сладкое мычание звучало в тишине. Негромко и не тихо. Попытка сдержаться не удавалась. Он забывался. И возбуждённый мальчишеский выдох. Отворачивал голову в сторону, немного хмурясь. Бишку кидало в трепет и жар, прекрасно приятный. Его небольшой кулак сжимал скомканное одеяло, прохладное. Бишка плавно перевернул голову, дёрнул руку с одеяла, прикрывая ладонью рот. Пальцы подрагивали. Его тонкие брови чуть хмурились. Тихо слышались активные движения под тонкой пижамой, из-за которых колени иногда подкашивались. Кровать скрипела, когда он ерзал. Громкий скрип. Громкий сладкий стон. И рука замедлила ласкания, замерла. Бишка приоткрыл маленькие милые глаза. И тишина глубокой ночи, когда все спали. Она поглотила реальность. В лунной темноте порхал осуждающий призрак. Его не видно, но будто он присутствовал. Сверчки не прекращали стрекот, но он не раздражал, приводил в повседневность, где доставали нелёгкие думы. Не двигался некоторое время, глядя со слабым сознанием вниз. Бишка медленно уложил ладонь ото рта на простынь. И в потолок глядел. Но ответ на вопросы или успокоение потолок не давал, сколько в него ни гляди. Но приятность не уходила. Она покрыла, пронзила тело прохладой и жаром вместе, что хотелось удовольственно мычать, выдыхать и трогать, а в голове — голос друга, нежный и хрипловатый, и его тёплые ладони, прижимавшиеся к горячей коже, и губы, которые тронули за то чувственное место. Бишка резко помотал головой, зажмурившись, сжал колени друг к другу, взметнул руку и укусил запястье. Наглый Армеша. Не выходил из воображения, уютно там устроился и сводил с ума. Как кот, нашёл уютное местечко и всё время там. И мурлычет по-любому довольно. Бишка изъерзался в постели, так что волосы разлохматились. Взгляд невинный таял, будто его обняли и осыпали любовью, а Бишка не знает, что делать, он окончательно затонул в умиротворяющем ощущении от Армеши, который шептал ему хрипловато с очарованностью, да и так особенно, будто этот милый псевдоним — важный и вкусный глоток воздуха: «Бишка». Бишка снова сдался, закрыв глаза. Рука медленно задвигалась, колени дрогнули. Бишка плавно отвернул голову и сладко протянул имя Армеши, стыдясь и возбуждаясь.

Сильное горячее умиротворялось, утихало. Приходило полное расслабление, когда Бишка остановил активную руку, но вместе с тем понемногу возвращалось сознание.

Пролежав умиротворённое мгновение без мыслей, Бишка слабо осознал. Зажмурился, медленно нашёл края прохладного запутанного одеяла, прикрыл горевшее стыдом лицо. Виднелись немного тёмные волосы. Теперь оно превратилось в защитника, а не во врага, с которым устраивал поединки. Но оно не очень помогало с маленьким пожаром. Бишка не двигался, зыркая в темноту и сжимая укрытие, которое прятало его от невидимых взглядов и защищало непонятно от кого. Но на него кто-то будто смотрел и точно осуждал. Даже кажется, что с Луны пришельцы смотрят и говорят, какой бесстыжий, а сверчки на своём языке. Долго не раскрывался, хотя жарко и дышать трудно.
Бишка резко поднял туловище, раскрываясь, застыл на миг, зажмурил глаза, взъерошил волосы, залохматив сильнее, и мучительно простонал: «Всё очень плохо, всё очень сложно». Бишка дёрнулся, развернулся и упал, уткнув лицо в прохладную подушку, так что кровать заскрипела, а он подпрыгнул, страдальчески застонал. Пролежал, не смея пошевелиться, и лениво поднял голову, разлохмаченные волосы падали на глаза, мешали, но больше мешало другое. Бишка посмотрел вперёд и медленно улыбнулся: «Буду жить на улице, плюс вайб». Уронил голову на подушку и нервно и постыдно замычал, ноя: «Опять я это сделал! Мх!» Бишка извертелся, дрыгаясь, как капризный, ударил бедную подушку маленьким кулаком. Он её вообще не жалеет в последнее время.

Бишка приобнял тёплую подушку, уткнувшись носом, и пробурчал уже спокойнее: «Дурак». Уставший взгляд тонул в раздумье. Долго не засыпал, лишь иногда сонливо закрывал глаза, но не засыпал. Мешали думы. Тишина. Все спят. Сверчки играли спокойную музыку, тихий вой ветра шелестел. Тело дёрнулось внезапно. Бишка плавно зашевелился и сладко промычал. Встал на дрожащие локти и выдохнул постыдно: «Нафиг, Армеша». Бишка опять упал лицом в любимую подушку, будто она поможет укрыться и спрятаться от всего. В лунной темноте засветила синяя точка на телефоне. Она плавно мигала, освещая слабо потолок, одеяло, руку, ещё обнимавшую подушку, волосы Бишки, и затухала. Бишка укутался в одеяло, медленно отвернулся к стене, которая пахла прохладой, непоражённая горячим стыдом, и как-то печально, будто пошёл дождь, и в него вселились грустные мокрые капли в горячую грудь. Бишка спрятал голову под одеяло, сжался. Закрыл себя от невидимого взгляда с окна, который осуждал. И старательно ничего не думал, но Армеша всплывал. Воображение непослушное, когда ты этого не хочешь и отгоняешь, а оно больше давало образ белоснежного парня. И, признаться, красивого и милого. И опять думает про Армешу. Сердце дрогнуло, приятно и грустно, и оно будто рвалось к другу. Бишка больше сжался в клубок и не выходил из укрытия. Но чтобы настолько сходить с орбиты правильного, подрагивая от мнимых поцелуев и тёплых ласканий его рук, ерзая и чуть не хныкая, да и от мальчишки, да и не в первый раз, что плоховато уже думать, Бишка не представлял себя никак хорошим и приличным. Или это оправдание, подхватывал мнение взрослых, что мальчик плюс мальчик — неправильно и неприлично, чтобы не представляться, по мнению мудрых, больным юношей. Ночь. Спокойный стрекот до сих пор слышен. Появилась неплохая идея, чтобы отвлечься и как-то заснуть. Прислушиваться к некому пению сверчков. И как ни странно — удалось. От ночного вайба приходили другие мысли и воображения. Когда его летом отправили в лагерь. И ночью с другими ребятами сидели за уличным столом, рассказывали страшные истории и делились чем-то интересным и забавным, и сверчки пели. Но даже так, вспоминая, как двое парней застали за поцелуем, а это тогда происходило ради любопытства, всплыл и Армеша... Но Бишка почти засыпал, уставший, и принимал, что Армеша устроился в голове. Его очарованное тело слабо гудело от мастурбации, приятно и постыдно. Там Армеша сидел рядом, мило что-то говорил со светлой улыбкой, держал руку, обнимал, будто ангел-хранитель с белоснежными волосами. И те тёплые моменты раскрылись. Армеша врубил музон, крутился на компьютерном кресле, пританцовывал, подъезжал к нему и раскидывал руки: «Смотри на меня!» Когда Армеша прибежал и прыгнул, обнял со спины, весело и игриво улыбаясь. Когда Бишка делал ему массаж головы, наклонился близко к лицу, что шальной «учитель» поцелуев растерялся и покраснел очень заметно. И было тепло, было хорошо. Бишка не прятал голову, высунулся немного, несильно взял одеяло, лицо расслабленное. Как-то так и заснул Бишка. И очень сладко, несмотря на подростковые загоны, которые под воспоминаниями растворились. Но надолго ли.

Во сне, когда Армеша общался, держа его руку, когда поцеловал и прижался, шепча нежно «Бишка, с тобой хорошо», Бишка думал: «Это болезнь? Я готов всегда болеть.»

Пока у Бишки на кровати то расцветала весна, то увядала в небольшой депрессии, в жизни Армеши, как всегда, творился настоящий хэппи-хаус. Эта Сатана – его мать – взорвалась, едва заслышав его визг. Когда Армеша завизжал, упав на кровать лицом в подушку, от осознания, что только что отправил Бишке признание, она сорвалась с места, промчалась по коридору, врезалась в его дверь, едва не выломав ее с петель. Ворвалась, накричала, вырвала из дрожащих пальцев телефон без тени жалости и удалилась, оставив позади абсолютное спокойствие и Армешу, обречённого страдать. Он вечно забывает, что не один в квартире, и от сильных эмоций взрывается громко, а не переживает тихо. И вот всегда приходит мать, надвигается как внезапная гроза, а Армеша, вскрикивая, прячет телефон, но это всегда бесполезно. Он снова и снова наступает на одни и те же грабли. А завизжал он от непонятной смеси – сердце захлёстывало то ли дикой радостью, то ли леденящим страхом.

Бишке он понаписал целую тираду, излил на экран целый океан чувств, а отправил послание с помощью кота. Тот, на его шепотный вопрос: «Мяукни, если хочешь, чтобы я это отправил!» – приоткрыл один глаз и издал ленивое, но совершенно отчётливое: «Мяу». Армеша послушался своего пушистика, дрогнул пальцем, и сообщение улетело. Он признался, не выводя прямо слова «я тебя люблю», но его юное, глупое сердце забилось так, словно поймало громкую барабанную дробь и неслось под неё в бешеном танце. Теперь нужно было удалить всё немедленно, пока Бишка не увидел, не прочитал. Или конец жизни.

Армеша сидел, вцепившись пальцами в край кровати, вспоминал обрывки написанного и сходил с ума. Он раскрылся, слез, поплёлся до комнаты матери, приоткрыл дверь на мучительный сантиметр, замер, высунул макушку, выкатил глаз и обвёл взглядом пространство. Мама спала, повернувшись спиной. На тумбочке, как маяк в шторм, лежал его телефон. Армеша впихнулся в щель, затаил дыхание и пополз, передвигая ноги с трепетной осторожностью. Он крался точно настоящая мышь в кошачьем доме: пригнувшись, замирая на каждом скрипе, с прижатыми к груди руками, будто вышел на самую рискованную охоту в своей жизни. Дополз. Потянул дрожащую руку… и мама развернулась к нему лицом. Армеша вздрогнул всем телом, застыл. Но она спала. Он выпустил воздух, который держал в груди, схватил заветный телефон, развернулся и засеменил обратно, ускоряясь. И тут зловеще, словно удар грома среди ясного неба, прогремел строгий голос: «Положи».

Армеша дрогнул так, что чуть не выронил телефон. Он издал неловкий, сдавленный смешок, пробормотал: «Сейчас, сейчас…», развернулся, подошёл, положил аппарат на тумбочку и отпрыгнул назад. Мама прикрыла глаза. И тогда Армеша, собрав всю свою наглость, снова схватил телефон и рванул к выходу, притворяясь, что закрывает дверь тихо. Мама еле слышно усмехнулась в подушку.

Армеша помчался в свою комнату, влетел, запрыгнул на кровать.
— О боже, я сделал это! Я взял телефон!
Он вспомнил о признании, включил экран, открыл мессенджер, воткнул палец в чат с Бишкой. Сообщения висели непрочитанными.
— Кажется, он спит, — прошептал Армеша, и огромная волна облегчения смыла с него напряжение.

И наконец он увидел то самое послание, свой ночной порыв, и читал. Щёки его горели.

Тирада чувств Армеши:

«Биш. Ты спишь? Я не могу. У меня тут внутри всё перевернулось и бесится. Я смотрю на экран, пишу и стираю, пишу и стираю. Кот мой спит рядом, свернулся, а у меня в голове ты. Как ты делал мне массажик головы, а твоё красивое лицо было так близко! И твой голос красивый, у меня каждый раз мурашки. Особенно после того... Я знаю, говорил забыть, но я не могу. Но я хочу, чтобы ты знал, что мне не было противно. Ты весь мне нравишься, Бишка.

Я не знаю, как это правильно говорить. Но когда тебя нет в школе, всё становится серым и тихим, как выключенный телевизор. А когда ты появляешься, всё щёлкает и взрывается цветом. У меня начинает колотиться сердце со скоростью света!

Я боюсь это отправлять. Спросил у кота: «Мяукни, если хочешь, чтобы я отправил». И он МЯУКНУЛ. Вот, видишь? Это знак, Бишочка)

Просто... ты для меня не просто друг...».

И дальше Армеша не осилил читать, особенно после сообщения с котом.

— Посчитает меня сумасшедшим, с котом разговариваю, — пробурчал Армеша. И, зажмурившись, тыкнул на «удалить». Сообщение исчезло. Он глубоко вдохнул, выдохнул и упал на спину, раскинув руки, уставившись в потолок пустым взглядом. Потом повернул голову к концу кровати, где спал, свернувшись в белый пушистый клубок, его кот.
— Я больше никогда в жизни не буду слушать твои советы, — произнёс он.

Кот спал с довольной, даже самодовольной мордой.
— Понимаешь, из-за тебя у меня сердце чуть не вырвалось и не упрыгало в коридор! — выдохнул Армеша. Он перекатился, накрыл кота собой и затискал его, зарывшись лицом в мягкую шерсть. Кот недовольно отвёл уши, но не сопротивлялся. — Но ты же моё единственное успокоительное, предатель.

Армеша гладил кота, вдумчиво всматриваясь в темноту комнаты.
— Может, признаться вживую. Как думаешь?

Кот просто облизнул его палец тёплым шершавым языком.
— Ладно, — смирился Армеша, — Послушаю тебя.

Армеша взял телефон, посмотрел время. Пол седьмого. Армеша ужаснулся и жалобно застонал. Мать не даст спать, в школу пинком заставит идти, даже если толком там ничего не делали, потому что каникулы вот-вот. И запись ролика пропускать нельзя. Или получит не от матери, а от Эда. Ужас.

Наступало утро. Светлело. Будильник старательно гудел, да не разбудил мальчишку.

День шёл к обеду, а Бишка как валялся с перевёрнутым одеялом, будто он снова драку учудил с ним, так и валяется. Яркое солнце светило, будило и мешало, но человеку, который заснул где-то в пять, а то и в шесть утра, вообще пофиг, прилип к подушке, как к самой вкусной сладости, и спит.

День живой активничал. Детские голоса веселились с окна, которое каждый раз открывала нараспашку мама, как наступила теплота, и даже бензопила пилила, шумела, рыча, но соне всё нипочём. Шторы легко вздымались, а за окном шелестели яркие листья в чистой голубизне, свежий тёплый ветер обдувал его убито спящее лицо, руки, обнимающие белую подушку, как любимую игрушку, и голые пятки, которые высовывались из-под кофейного одеяла.

Когда мама, наругав сына, который просто, сидя сложив тонкие руки на ляжки, закрывал глаза и склонял голову, хотя сладкий сон, за то, что он не спал до утра, вышла из комнаты и, надевшись, ушла на работу. Бишка тяжело встал только из-за будившей его строгой мамы, а мог дрыхнуть дальше. Выглядел Бишка ужасно сонным. Как никогда настоящим зомби, только со светлой и подростковой кожей. На голове бардак из запутанных волос. Они торчали и создавали уютность для птичек, которые звонко чирикали. Глаза слипались, желая спать, а лицо выглядело расслабленным. Бишка наконец спустил ноги, наступил на тапочки, но не надел, встал и чуть не пошаркал к двери, дёргал дверь на себя тысячу раз, но она не поддавалась, и никак не понимал, что вообще за фигня, что за магия. Бишка двинул вперёд и сонно покивал, но глаза почти закрытые: «Амм, вот как». И поплёлся ленивцем дальше в ванную в освещённом тёплым днём коридоре. С кухни пахло жареными яйцами с колбасой.

А когда шаркал на кухню, столкнулся с косяком, ударившись нехило, и он протянул болезненное «Ай», и взъерошил лохматые волосы, зажмурившись. А когда наливал себе чаю, сахар с ложки просыпал, когда глаза слипались и рука слабела.

Наконец-то направился сонный птенец, как причесался, в школу. В одной форме, ведь на улице тепло.

А с Армешей произошёл снова хэппи-хаус. Мама не пожалела.

Армеша сладенько убито спал со своей любименькой белой подушкой и черно-белым клетчатым одеялом, на которое он закинул ногу, да с котом, спящим в ногах. Заснул он, не переодевшись, в белой футболке, которая задралась и оголила живот со слабым прессом, и чёрных шортах выше колен. Но не всё так сладко Армешке. Мама зашла в комнату, когда было время девять, увидела мелкого соню, улыбнулась и поставила руки на бёдра: «Спи сладко».
Мама специально оставила открытую дверь, пошла на кухню, шумела ложкой, тарелками, кастрюлей, включала пылесос, который достаточно громко шумел. Армеша жмурился, хмурил тёмные густые брови, отворачивался, слабо вертелся. Мама продолжала работать с пылесосом. Армеша сонно и раздражённо протянул: «Даа мааа, выключи!»
Мама пробралась с раздражителем сна в комнату и начала работать в его комнате. Армеша спрятал голову под подушкой.

— Встаём! Встаём! Нечего всю ночь не спать! — кричала мама.

Армеша лежал и не вставал.

Мама отобрала подушку и одеяло.

— Нееееет, ну ещё можно поспать, мне в школу в полпервого! — завопил Армеша жалостливо и схватил одеяло, приподнявшись.

— Встаёшь и идёшь завтракать, ишь, одни кости!! — отобрала мама одеяло, кинула на пол, выключила пылесос и вышла с ним из комнаты сына. — И сколько можно говорить, котам не место на кровати!

— Ааа — Армеша упал на кровать со страданием и протирал одной рукой глаз. Глаза ужасно болели от недосыпа. — Ужас — убрал руку и помотал головой и выкрикнул. — Всё место!

Армеша попсиховал, вертясь туда-сюда, слез с кровати и глянул на довольного кота.

— Хорошо тебе.

Армеша поплёлся в ванную. После на кухню с недовольным лицом, сел за стол, смотря на родителя с обидой, который сидел напротив, и, взяв ложку, медленно кушал. Окно было открыто. Птицы разговаривали на своём языке, соседи позитивно болтали во дворе. Свежий ветер пробрался в дом и легко вздымал прозрачно-зелёные шторы и бело-прозрачные тюли с узорами цветков. Пахло тёплой гречневой кашей и тёплым чаем с молоком. Ещё на столе лежал прозрачный мешок с шоколадным печеньем.

— Чтобы всё съел, Армешечка, — приказала ласково мама.

— Ага, — обидно закатил большие карамельные глазки Армеша.

— Сначала пасту вытри, неряша, на уголке губ, — улыбнулась мама.

— Аа, — Армеша ничего не понял, а потом дошло и вытер сухой салфеткой, которая лежала на середине стола рядом с печеньем.

Кушая, Армеша всё думал о Бишке и о произошедшем в его комнате. Этот невероятный парень никак не выходил из головы. Его лицо задумалось и печалилось, что мама заметила, но не задавала вопросов. Вспоминая возбуждённого Бишку в одних трусах и задраной майке до ключиц, тихие стоны и его расслабленный горячий взгляд, Армеша поперхнулся чаем с молоком и громко стукнул белой кружкой об стол, покашлял.

— Всё хорошо? — побеспокоилась мама.

— Нормально... — раскашлялся Армеша и промямлил. Он опустил голову постыдно и быстро встал со стола. Щёки загорели мгновенно.

— Я всё... мам...

— Ладно, — медленно протянула мама хитрым голосом, опёршись подбородком на ладонь, и улыбалась.

Как позавтракал, Армеша обязательно поблагодарил маму за вкусный завтрак, хотя каши он не особо любил, но исключением была манная, и поднялся в свою комнату. Заправил кровать и сел за компьютерный стол.

Сонный и медленный Бишка пришагал в школу, толкнул тяжелую дверь, и на него обрушился знакомый густой гул — смесь шагов, голосов, запахов мела, старого паркета и чьих-то сладких духов. Звуки гудели в его уставшей голове, как назойливая муха. Бишка проплыл по коридору, не встречаясь взглядом ни с кем. Он вошёл в полупустой класс, где солнечный луч, пробившийся сквозь окно, лежал золотым квадратом на его парте. С облегчённым стоном он сбросил рюкзак, который грохнулся на пол, опустился на стул, а затем обхватил руками парту, задевая тёплую и прохладную сторону дерева молочного цвета, и уронил на неё голову, гудевшую от недосыпа. Веки сомкнулись мгновенно, погружая его в благословенную мгновенную тишину. Одноклассники тихо шептались в стороне про поцелуй между Бишкой и Армешей, про драки с участием Бишки. Учитель, вошедший позже, бросил на спящую фигуру понимающий взгляд, покачал головой, но не стал будить. Скоро каникулы, и все хотели отдых.

Обед. Столовая бурлила, звенела. Воздух здесь был насыщенный. Он вибрировал от сотни голосов, которые переплетались, взлетали звонким смехом, опускались до сдержанного шепота, стучали ложками по дну металлических подносов. Запахи вели яростную, но прекрасную войну: кисло-сладкий, глубокий дух борща с тмином и свёклой пронзал пространство, переплетаясь с ванильно-дрожжевым облаком только что выпеченных булок. Откуда-то доносился терпкий аромат компота из сухофруктов, а под всем этим чувствовался устойчивый, базовый запах тушёного мяса и картофеля. Солнечные лучи, пролившиеся сквозь огромные окна, золотили крошки на столах, зажигали рыжие искры в волосах учеников, согревали спины и затылки, заставляя некоторых щуриться и отодвигаться в тень.

Бишка сидел в одном из таких солнечных пятен, у окна, отгороженный от общего веселья молчаливым пузырём своего одиночества. Он ковырял ложкой в алом борще, следил, как тонут и всплывают кусочки картофеля и капусты. Его спина была сгорблена, щека покоилась на сжатом кулаке, взгляд растворялся где-то в перламутровых разводах на поверхности супа.

На другом конце зала метался Армеша. Он держал в руках сосиску в тесте, похожую на золотисто-коричневую дубинку. Его глаза, тёмные и беспокойные, бегали по столовой, выискивая, оценивая. Они раз за разом возвращались к одинокой фигуре у окна, к сгорбленным плечам Бишки, к его опущенным ресницам. Армеша переминался с ноги на ногу, вздыхал, откусывал кусок от сосиски, но вкус не чувствовал. В груди сжималось и трепетало. Он видел, как милые девушки с его класса, любившие поболтать с Армешей, звали его к своим столам, махали руками, но он лишь кивал и отводил взгляд к Бишке. Армеша двинулся неуверенно через зал, обходил стулья, лавировал между спинами. Девушки наклонились над столом и зашептались.

Армеша остановился возле стола Бишки, и его тень упала на тарелку. Бишка не пошевелился. Армеша сглотнул, его пальцы сжали булку.
— Сяду? — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, едва слышно сквозь общий гам.
Бишка не отозвался, продолжал смотреть вниз, его лёгкое дыхание едва колебало прядку волос на виске. Он спал с открытыми глазами, утонув в своих мыслях.

Армеша набрал воздуха полную грудь. Поставил поднос на стол с тихим стуком, отодвинул стул — скрип пронзил тишину их маленького мирка. Он опустился на него, устроился неуверенно, положил свою сосиску в тесте на стол, рядом с тарелкой Бишки, и уставился на неё, будто в этом куске теста были заключены все ответы на мучившие его вопросы. Потом, не поднимая глаз, сделал смелое, что приходило ему в голову.

— Выглядишь как котик… сонный, — произнёс Армеша, и слова сорвались с губ тихо, смущённо.

Бишка вздрогнул всем телом. Оторвал щеку от кулака, моргнул, протирая сон с глаз, и мир ворвался обратно — шумный, яркий, пахнущий борщом. Его взгляд нашёл Армешу, скользнул по его лицу, и тут же горячая волна хлынула от шеи к самым мочкам ушей. Он покраснел мгновенно. Кончики ушей загорелись алым. Бишка отвернулся, схватил ложку, которая мирно тонула в алом супе, и сжал её так, что костяшки пальцев побелели. Неловкий, сдавленный смешок вырвался у него.

— Опять с булкой, — прошипел Бишка тише шелеста листвы, его глаза на миг мелькнули к рукам Армеши, к его длинным, угловатым пальцам, сжимавшим золотистую выпечку.

Эти руки. Эти самые пальцы, тёплые и ласковые, вчера трогали под майкой, ниже и ниже живота. Они сжимали его... И прикосновение длилось, горело, растягивалось.

Щёки Бишки залила новая, ещё более жгучая волна красноты. Ему стало душно. Уткнул взгляд обратно в тарелку, будто этот борщ был самой увлекательной книгой. Интенсивно замешал его, поднимая со дна вихри сметаны и кусочки свёклы.

— Да… А что? — протянул Армеша, его голос был тихим, без тени обиды, но в нём звенело искреннее любопытство. Склонил голову набок, пытаясь поймать взгляд друга.

— Ничего… — выдохнул Бишка, и это было почти неслышно. Концентрировался только на супе. Только на борще. Ни на какие руки. Ни на какие губы, которые вчера были так близко, охватывали между ног. Ни на Армешу. — Просто не еда это на обед.

— Нормально, — прохрипел Армеша в ответ. Жар разливался и по его лицу. Он откашлялся, отводя глаза, и уставился на свою булку. Вертел её в пальцах, но откусить так и не решился.

— Поел бы супа, — выдавил вдруг Бишка, делая над собой усилие, чтобы голос звучал нормально, по-дружески. Он подвинул свою тарелку с борщом. — На, возьми. Горячий.

— Не хочу, — отмахнулся Армеша, но уже менее уверенно, его взгляд скользнул по алой поверхности супа.

— Возьми, я не съем всё, — настаивал Бишка, уже почти умоляюще. Ему нужно было, чтобы произошло это простое, бытовое действие. Чтобы всё стало как раньше.

— Нет, кушай сам, — упрямо прошептал Армеша, но уголки его губ дрогнули.

Тогда Бишка вдохнул полной грудью, и будто это дыхание наполнило его смелостью. Его голос, когда он заговорил, потерял дрожь, стал низким, тёплым, медовым.

— Тогда будешь с ложки!

Не дав Армеше опомниться, он зачерпнул полную ложку борща, аккуратно, чтобы не пролить, поднял её, повернулся на стуле всем корпусом к другу. Его движения были решительными, но внутри всё трепетало. Рука не дрогнула.

Армеша замер. Его карамельные глаза расширились, потом прищурились, а в их глубине вспыхнули и заиграли тёплые, смущённые искорки. Он расправил плечи, откинулся на спинку стула чуть, но его взгляд не отрывался от ложки, а затем переместился на лицо Бишки. Его губы расплылись в тёплой улыбке.

— Не против, — тихо сказал Армеша.

Бишка протянул руку. Ложка пересекла пространство между ними. Трепетный Армеша наклонился вперёд, его губы приоткрылись… И в этот самый миг Бишка ощутил на себе взгляды. Шум в столовой не стих, но он изменился, приобрёл другую тональность. Где-то зашипел сдавленный смешок. Где-то раздался удивлённый, слишком громкий возглас: «Опа! Смотри-ка!». Кто-то процокал языком. Бишка видел, не глядя прямо: за соседним столом девочки закрыли ладонями рты, их глаза бегали от него к Армеше и обратно. Парни у окна перестали есть, уставились с немым, идиотским удивлением. В воздухе повисло молчание, тяжёлое, липкое, полное осуждения, непонимания и едкой усмешки.

Рука Бишки дрогнула. Капля борща упала на скатерть, расплываясь кровавым пятном. Его смелость, хрупкая, раскололась, рассыпалась в прах под тяжестью взглядов ядовитых змей. Дико неловко, жарко, хотелось провалиться сквозь землю. Он резко дёрнул руку назад, швырнул ложку в тарелку, что она зазвенела. Опустил голову, пряча пылающее лицо, вскочил со стула так быстро, что тот заскрипел и едва не упал.

— Ешь сам, руки есть! — бросил Бишка, и голос его сорвался, звучал грубым. И, не оглядываясь, почти побежал прочь, пробиваясь сквозь толпу. На спине жжение всё новых и новых взглядов, шепот змей, которые выплёскивали яд в мелкого про мерзость поцелуя между парнями на глазах школы, про смелость больных людей.

Армеша остался сидеть, словно окаменев. Медленно поднял голову и обвёл растерянным взглядом столовую. Высовывающие языки змей не стеснялись своих слов. Его тёплая улыбка застыла, растаяла, сползла с лица, оставив после себя лишь пустоту и боль. Он видел отведённые глаза, усмешки, перешёптывания за ладонями. Внутри всё сжалось, холодило, будто лёд сунули, и там изнывало, сердцу больно. Парни могут любить друг друга — обидно думал Армеша. Он опустил грустный взгляд на булку, на тарелку с борщом, которую подвинул Бишка — медовая забота друга. Взял ложку. В пальцы впилась дрожь. Сильно сжал железную ложку с теплом следа бишкиных рук. Белая голова немного опустилась. Армеша нахмурил брови, зачерпнул супа из тарелки друга и отправил в рот. Он ел, не смотря ни на кого, под кровавым шёпотом аппетит и счастье, дарованные Бишкой с медовым голоском, погубились. Безвкусно. Глотал и борщ, и булку, и комок обиды, и стыд. Он съел всё до последней крошки, не отрываясь от тарелки. А вокруг ещё долго витал шёпот, ползали взгляды, и солнечный луч у окна уже не грел, а лишь подчёркивал одиночество фигуры за столом. Когда прозвенел звонок, милые девушки, которые звали к себе за стол Армешу, подошли к его столу и поддерживали его. Слова не яд, а небольшой эликсир сладкими девичьими голосами. Армеша расслабил брови, руки и плечи, и выдохнул, старательно успокаиваясь, но влюблённому сердцу не спокойно. Внутри будто поднимались волны. Грубый голос Бишки отпечатал больной след на груди: «Ешь сам, руки есть!» Но он поднял голову на девушек, мило улыбнулся, но глаза ранимые, и встал со стола, поставил тарелку на поднос, поглядел на кружку, где недопитый остывший чай Бишки. Наигранная милая улыбка спала.

На уроке математики. Голос учительницы монотонно бубнил. Бишка лежал на прохладной поверхности парты, щекой прилипнув к полированному дереву. Он не слушал. Его мысли, словно заведённые, кружились, возвращались и упирались в одно и то же: в сегодняшний обед в столовой.

Внутри вспыхивали короткие, яркие кадры: беспокойные глаза Армеши, ищущие его в толпе; неуверенная улыбка, когда он подсел. А потом — ложка, протянутая через стол. И эти руки… Пальцы, сжимавшие булку. Пальцы, которые вчера… Бишка зажмурил глаза, но картинки за ними становились только ярче, тактильнее. Вспомнил тёплый голос, сказавший «Не против». Вспомнил, как приоткрылись припухлые губы Армеши. Бишкино дыхание участилось. Под партой он сжал колени, пытаясь взять под контроль своё тело, которое взбунтовалось, откликаясь на воспоминания со стыдной прямотой. Между ног возникло знакомое, плотное напряжение, нарастающее с каждой пульсацией крови. Он замер, вжавшись в парту, охваченный паникой. «Не сейчас, только не сейчас», — он молился отчаянно, чтобы его не вызвали. Чтобы это прошло.

— Булат, к доске, пожалуйста, реши пример.
Голос учительницы прозвучал как удар. Весь класс затих, замер, ожидая движения. Бишка не шелохнулся, надеясь, что его не заметили, что это сон. «Булат?» — повторила учительница, и в её голосе зазвучало лёгкое нетерпение.

Сердце Бишки громко ударяло. Медленно, будто против своей воли, он отлепил щеку от парты и приподнял туловище. Он не вставал, сидел, сгорбившись, чувствуя, как жар позора заливает его с головы до пят. Лицо пылало огнём.
— Извините, я… я плохо себя чувствую, — выдавил он, и голос предательски дрогнул, сорвался на хрип.
Учительница, женщина опытная, всмотрелась в его багровое, потное лицо, в растерянный взгляд. Она вздохнула.
— Хорошо, садись. Кто следующий?
Она отвела взгляд, дав ему возможность снова спрятаться. Бишка рухнул на парту, едва сдерживая дрожь. Перемена была близко, но это проклятое напряжение не спадало, напоминая о себе пульсирующей тяжестью. Он сжался, скрестил руки на груди, втянул голову в плечи, пытаясь стать незаметным, исчезнуть. Каждая секунда тянулась бесконечно. Когда наконец прозвенел долгожданный звонок, он сидел, не двигаясь, пока одноклассники с грохотом захлопывали учебники, сдвигали стулья, высыпали с гомоном в коридор. Класс опустел, оставив его одного в звенящей тишине. Теперь встать было страшнее, чем оставаться сидеть.

Учительница, собирая журнал, подошла к его парте.
— Что случилось, Булат? — спросила она тихо, без осуждения. — Ты весь красный.
Бишка вскинул на неё взгляд, полный животного ужаса и стыда. Он не мог выговорить ни слова, только издал нечленораздельный звук: «Аа…».
Поняв больше, чем было сказано, учительница кивнула. — Ничего страшного в этом нет.
Бишка кивнул так быстро, что голова закружилась. Он сглотнул, схватил свой рюкзак и, не глядя по сторонам, рванул из класса. Его шаги отдавались гулким эхом в пустом коридоре. Он влетел в туалет, толкнул дверь первой свободной кабинки, защёлкнул замок и, прислонившись лбом к прохладной металлической перегородке, закрыл глаза. Он ждал, слушал своё бешено колотящееся сердце, чувствовал, как адреналин медленно отступает, унося с собой и неловкую, стыдную реакцию тела. Он ждал, пока дыхание станет ровным, а жар в щеках остынет.

Армеша, задержавшийся у кабинета математики под предлогом вопроса, видел, как Бишка выскочил из класса и исчез в дверях туалета. Он постоял в нерешительности, потом побрёл туда же. Не заходя внутрь, он свернул в маленькую нишу с кожаным диванчиком напротив, упал на него и притворился спящим. Он распластался на сиденье, закрыв глаза. Ловил каждый малейший звук: скрип двери, шаги, дыхание.

Прошло несколько долгих минут. Наконец дверь туалета жалобно скрипнула, медленно приоткрываясь. Вышел бледный Бишка с влажными, потемневшими от воды прядями чёлки, которые прилипли к вискам и щекам. Волосы на висках были мокрыми, словно он только что плескал в лицо холодной водой, пытаясь прийти в себя. Глаза у него стали спокойнее, но всё ещё оставались растерянными. Бишка сделал шаг вперёд — и вдруг замер. Взгляд его скользнул по нише, зацепился, споткнулся о знакомую белую макушку. Сердце затрепетало, приятно и растерянно. Бишка застыл посреди коридора, не в силах отвести глаз. Белоснежные волосы Армеши, как и его белая рубашка, мягко падали на лоб; длинные светлые ресницы вздрагивали, губы были чуть приоткрыты. Руки, сложенные на груди, слегка подрагивали. Пальцы Бишки дрогнули, медленно, неуверенно потянулись вперёд, к плечу спящего. Но в последний момент рука сжалась в тугой кулак, побелели костяшки. Бишка резко выдохнул, опустил взгляд, развернулся и быстро зашагал прочь, почти побежал.

Армеша медленно, осторожно приоткрыл глаза — всего на тоненькую щелочку. Он смотрел вслед удаляющейся синей спине Бишки, пока тот не скрылся за поворотом. Взгляд опустился вниз. Пальцы, до этого лежавшие спокойно, вдруг судорожно вцепились в ткань рубашки на груди. Сжали так сильно, что материал сморщился. Армеша тихо выдохнул. Снова закрыл глаза, откинулся на спинку дивана и остался лежать неподвижно — теперь уже по-настоящему обессиленный. До сих пор голова гудела от недосыпа, требуя сна. И тишина манила утонуть в нём. Шёл урок. Голос нестрогого учителя и детские возгласы доносились тихо, словно сквозь вату. А где-то на третьем этаже учительница химии, у которой должен был быть Армен, ругала его, а ученики со своими приколами смеялись: «У Адамова своя химия с Мухамедовым!»

Бишка шёл медленно, брел по длинному, пустынному коридору второго этажа. Иногда останавливался, прислонялся к холодному стеклу окна, взглядывая во двор, где играли весёлые дети. Они визжали, смеялись, бегали друг за другом, так что их рюкзаки подпрыгивали. Бишка пытался разобрать клубок чувств в своей груди: обиду на себя, стыд, жгучую досаду из-за своей трусости и эту странную, сладкую и горькую одновременно боль от воспоминаний о сегодняшнем дне. Он снова и снова прокручивал в голове сцену с кормлением с ложки, и каждый раз ему хотелось и смеяться, и плакать. И всё же сердце тянуло его назад. Бишка развернулся и поплёлся обратно, к диванчику, решив хотя бы извиниться за свой побег.

В это же время по коридорам третьего этажа прогуливался Никита. Он спустился по широкой лестнице, заложив руки в карманы дорогих брюк, его взгляд скользил по стенам с равнодушием. Никита увидел диванчик и на нём расслабленную, сжавшуюся фигуру Армеши. Хитрая усмешка проскользнула на его лице. Он подошёл, стуча дорогими каблуками, осмотрел спящего с ног до головы, долго задерживая взгляд на шее, где должен был быть его засос, поставленный в туалете. Теперь засос закрывал пластырь с пони. Ресницы Армеши не дрогнули. Никита хитро усмехнулся, приблизился, наклонился, и его тень накрыла лицо Армеши. Во сне Армена с надеждой пронеслось: «Бишка?» Никита наклонился ещё ниже и прикоснулся губами к его губам. Быстрый, но отнюдь не небрежный поцелуй.

Бишка, как раз подошедший к повороту коридора, замер на месте. Тело оледенело. Никита, склонившийся над Армешей. Рыжая шевелюра. В ушах зазвенела тишина. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяной холод. Он отвернулся, резко прижавшись спиной к холодной стене. Сердце будто сорвалось в чёрную пропасть с высокой горы и утонуло в боли — тупой и оглушающей. Маленькие глаза расширились, взгляд потерялся, не понимая и не поспевая за реальностью. Губы, которые целовал только Армеша, приоткрылись и почувствовали себя обманутыми. Пальцы на стене дрогнули, как от ожога, сжались, впились в штукатурку, пытаясь найти в ней точку опоры, чтобы выплеснуть всё. Бишка, не веря, медленно опустил голову, шевельнул дрожащими губами, сжал их и стал кусать нижнюю, не жалея себя. Тёмные пряди, мокрые от воды, висели на лбу. Ресницы задрожали. Он часто заморгал и застыл. Пол, ноги поплыли, помутнели. Заглянуть, увидеть бы, чтобы убедиться, правда ли Армеша... Но тот же Армеша говорил, что Никита напал на него в туалете насильно, и трудно было верить словам, когда Бишка слышал его наслаждающийся голос, но он всё же поверил тогда. Пальцы сильнее впились в стену, так что кончики побелели, а из нижней губы, сильно прижатой клыком, выступила алая капля.

Армеша, пробудившись, учуял чужие губы, чужие духи, чужие движения: «Бишка сладкий и не воняет ужасными духами!» Он резко дрогнул и открыл большие глаза. Увидев рожу Никиты, нахмурился, схватил его за плечи и с силой оттолкнул.
— Ты офигел?! — заорал Армеша так, что даже охрип.
Никита отстранился на полшага.
— И тебе доброе утро, овечка, — прошептал Никита, хитро улыбаясь.

Продолжение следует...

--------------------------------------------------

Слов: 5635