Дионика

Ни один час жизни, проведенный в седле, не прожит зря.
Уинстон Черчилль

В палате стояла уже привычная тишина. Жужжание ламп и какие-то отдалённые звуки за окном не казались такими ненавистными и угнетающими. От серости палаты все ещё тошнило, но находиться тут стало терпимо, а в тёмном уголке сознания нагло светил один фонарик.

Стена, находящаяся справа от Минхо, была вся обвешана картинками. Часами сидя в тишине, парень любил рассматривать то, что Джисон без какого-либо спроса сидел и рисовал рядом, а потом точно так же без спроса вешал на стену.

Верхний ряд левый рисунок: Тэри весь собранный и сосредоточенный бегает на корде.

Рисунок правее: Тэри спит в деннике вытянув ноги, глубоко погрузившись в сон. Весь в сене и опилках, чистый и намытый. Домашний и уютный.

Следующий в ряду рисунок: Тэри, полностью промокший, со стекшей лужей под копытами, стоит в солярии и сохнет. В углу рисунка виднеется лежащий на стульях Сынмин. Как всегда. То, что никогда не меняется.

Следующий ряд левый рисунок: Сынмин верхом на Лорелии тренируется на плацу. Лошадь летит галопом, и поэтому чётко изображён песок, отлетающий от копыт, раздутые ноздри и красное лицо Сынмина, напряжённое из-за сложной работы.

Центральный рисунок: Чонин, выгуливающий Тэриуса на недоуздке где-то возле входа в конюшню. Парень расслабленно сидит по-турецки, отклонившись назад и оперевшись руками, а конь жуёт траву прямо возле его коленки, пару раз задев штанину и измазав ее слюнями. Чонин всё равно счастливо улыбается и подставляет свое лицо солнечным лучам. Хорошо, что брат выглядит таким. Минхо это очень греет душу.

Последний рисунок в ряду: Тэриус и Лорелия гуляют в леваде. Сынмин, нацепив на себя неизвестно откуда взявшуюся шляпу, жуёт соломинку и изображает из себя ковбоя, сидя на заборе. Только сапог и жилетки с бахромой не хватает для полного спектакля.

Нижний ряд левый рисунок: Хёнджин сидит на Лорелии. Что? Видимо в отсутствии Минхо многое изменилось, ну, или по крайней мере хорошо видно, что университетские друзья Чонина нашли общий язык с Сынмином. Минхо, к сожалению, этим похвастаться пока не мог.

Нижний центральный рисунок: тот самый Бан Чан, нарисованный в профиль на фоне профиля Тэриуса. Минхо пока видел этого парня лишь на картинке.

Дальний правый угол: лошадь, стоящая в поле под дождём. Мокрая, серая, грустная, погруженная копытами в грязь. Ни на Тэри, ни на Лори не была похожа. Возможно, на кого-то другого? Неизвестно. Но на эту картину, если честно, смотреть совершенно не хотелось. Она напоминала Минхо о его слабости, о его замкнутости и желании оградиться.

Конечно, за время пребывания в больнице мало что изменилось в сознании больного пациента, который постоянно лежал в своих мыслях и не покидал четырёх стен, но он смирился и принял судьбу. Поначалу совершенно не хотелось выздоравливать, общаться с людьми, радоваться, смеяться и просто жить. Минхо искренне жалел, что так жалок и беспомощен, что даже серьёзное падение не смогло его добить. Как будто вся его жизнь вполсилы. Вполсилы работал, вполсилы и травмы получил. Никакой завершенности и определённости. Но находясь в этом состоянии и пожирая себя изнутри, он забывал о главном - его кусочек души, который смотрел на него с некоторых удивительно красивых рисунков. Минхо нужно отсюда выбраться ради него, Минхо нужно поправиться ради него, Минхо нужно жить ради него. Тэри ждёт и скучает, и никогда об этом нельзя забывать. Как же вовремя когда-то один художник, такой настойчивый и импульсивный, нарисовал маленькую картинку на своей коленке в порыве злости, оставив Минхо, как тот и хотел, в полной тишине, но зато с новыми мыслями.

Кстати говоря, о том самом художнике. Все два месяца он приходил очень часто, наконец получив полный доступ к палате. Сидел на том же месте у подоконника и часами рисовал. Украдкой поглядывал на Минхо, встречал на себе заинтересованный взгляд и, тут же смутившись, возвращался к своему занятию.

Минхо на самом деле такие моменты, когда Джисон рисовал, очень ценил. Одиночество покидает, а типичные вопросы и рассказы не нагружают голову и не заставляют в очередной раз думать о жалкости существования. Только спокойствие, шелест бумаги, чирканье карандаша и парень... От которого невозможно отвести взгляд.

Так стоп. Минхо слишком развольничался в своих мыслях.

Чувствуя на себе тяжёлую вину и видя, как по-детски Джисон хмурится и не смотрит в сторону Минхо, демонстрируя свою обиду, старший больше не мог это продолжать. Что-то дало глубокую трещину, просачивая через неё свет.

Этот свет очень хорошо стал виден для Чонина, который частотой своих посещений никак не уступал Джисону.

Сегодня брат в очередной раз притащил кучу вкусного и поставил на прикроватную тумбочку рядом с Минхо, и так счастливо заулыбался, создавая глаза-щелочки. Минхо сразу понял, что что-то случилось.

— Выкладывай, Нини.

Чонин вытащил из кармана сложенную в четыре раза бумагу и принялся её разворачивать, не переставая улыбаться.

— Ну что там у тебя, не томи, — Минхо молчание брата только больше интриговало.

— Держи, посмотри сам, — Чонин протянул листок. Минхо быстро схватил бумагу и забегал взглядом по строчкам.

— Завтра? Завтра меня выписывают? — он не верил своим глазам. Ему казалось, что он провел тут целую вечность, а не три месяца.

Как говорил Чанбин: "Ничто не лечит лучше, чем вера в выздоровление", и доктор оказался чертовски прав. Правда, после этого он обычно добавлял, что вообще-то лечит лучше всех тут именно он и его волшебный сыр, а уже потом только вера в выздоровление, но этот комментарий Минхо пропускал мимо ушей.

По прогнозам врача, он должен был пролежать в больнице два месяца, но в самом начале своей реабилитации парень просто существовал без цели и желания жить. Просто был. Просто не хотел выздоравливать.

— Я рад, что ты чувствуешь себя лучше, Минхо, — Чонин потрепал того по голове, попутно устраиваясь удобно на стуле. Он как обычно готовился провести несколько часов в палате, хоть это и был последний день. — И самое главное, все анализы и снимки это подтверждают.

— Да, мелкий, ты прав.

Видеть Минхо в приподнятом настроении было действительно редким явлением. Старший даже потянулся к тумбочке, чтобы прямо здесь и сейчас съесть какую-нибудь сладость.

— Попробуй сначала вот это, — Чонин вытащил со дна пакета пирожное. Минхо послушно принял упаковку в руки и зашуршал ей, пытаясь открыть.

Чонин давно чувствовал потребность в одном разговоре, который очень его волновал, но всё никак не решался его начать. Только что он пересёкся на входе в больницу с Джисоном, и сейчас он обнаружил Минхо в хорошем расположении духа. И это не единичный случай. Вопросы только копились, но Чонин ждал какого-то удобного момента для того, чтобы поговорить. Он все-таки родной брат Минхо, самый близкий человек, и имеет в конце концов право знать правду.

Пользуясь хорошим настроением Минхо, которое только прибавилось от новости о выписке, Чонин наконец-то решился.

— Минхо, — старший отвлёкся от поедания сладости и уставился на Чонина. Были в его голосе тревожные нотки, которые настораживали, — мы можем с тобой серьёзно поговорить? Начистоту. Как родные люди.

— Ну, конечно, можем. У тебя что-то случилось? Тебя что-то беспокоит? — Минхо неосознанно придвинулся ближе к краю кровати.

— Нет, нет. Со мной всё в порядке, — отрезал Чонин. — Вообще-то я хотел поговорить по поводу тебя. Спросить кое-что.

Минхо три месяца безвылазно лежит в больнице. Вокруг него ничего не происходит, разве что меню в столовой сменили, и то это было один раз по просьбе Чанбина, который утверждал, что сыра в рационе должно быть больше. Залог крепкого здоровья. А ещё Минхо выучил пару видов сыров, потому что постоянно после планового осмотра Чанбин заваривал чай прямо в палате и приносил нарезанный сыр с собой. И каждый день на неделе был новый сорт. Вроде как врачебная традиция. На этом вся интересная жизнь Минхо закончилась. Наверное. Может Чонина интересует какая-то информация про доктора? Хотя странно, Минхо уверен, что младший разговаривает с врачом не реже самого пациента.

— Конечно, Чонин, спрашивай, — неуверенно выдал Минхо, пугаясь серьёзности голоса младшего.

— Обещаешь быть со мной честным?

— Обещаю.

— И не бояться ничего мне рассказывать.

— Обещаю, — Минхо был заинтригован просто до невозможности. На самом деле редкое для него явление проявлять такой живой интерес. Он вообще в последнее время будто начал расцветать на глазах. — Спрашивай уже.

— Хорошо, — начал Чонин, — это касается Джисона.

Минхо от одного его имени как током прошибло. Что младший хочет узнать? Почему бы не спросить самого Джисона? Минхо последний, кто может отвечать на такие вопросы. И вообще почему Минхо так занервничал и...

— Вы же хорошо поладили? Верно?

... его сердце пропустило удар.

— Да.

— Что ты чувствуешь к нему? — Чонин озвучил вопрос, который уже так долго крутился у него на языке, но все никак не находил места и времени стать озвученным.

"Что я чувствую?"— проговорил про себя Минхо.

— Я не знаю, Чонин, — честно или не очень (Минхо вообще ни в чем не был уверен).

— Знаешь, — младший утвердительно кивнул головой. — Ты всё знаешь, и ты обещал мне, что будешь честен.

— Я не знаю, что ответить тебе на вопрос, — недоеденное пирожное отправилось обратно на тумбочку, потому что сейчас Минхо кусок в горло не лез. Чонин был прав, и разговор он начал действительно серьёзный.

— Хорошо, — младший погладил Минхо по руке, — давай пойдём издалека? Может озвучив это, тебе станет проще? Расскажи про первый день, когда он зашёл к тебе.

— Первый день? — Минхо тяжело вздохнул, вспоминая то, как неправильно себя вёл и как постоянно грубил Джисону. — В тот день я выиграл награду "сволочь года" — оправдано, но Минхо попытался смягчить настрой брата этой "шуткой". Тот даже не улыбнулся. Он продолжал внимательно слушать. — Хани зашёл ко мне весь такой неловкий и смутившийся, но всё равно осмелился начать разговор. Он говорил так тихо, будто боялся меня спугнуть. Я запугал его, что каждое слово было таким осторожным, будто я сейчас разломаюсь. Наверное, он боялся не меня, а что я рухну прямо перед ним на глазах. Как будто я такой хрупкий и драгоценный, что с таким антиквариатом нужно обращаться особенно и только специалистам. Но он специалистом не был. Зато я его таковым считал и считаю. А я тогда, как уже сказал, заработал награду "сволочь года" и сказал ему, что он зря пришёл и чтобы уходил, и не пытался сюда в палату пробираться. Я посмотрел на него после своих слов и увидел то, что действительно было ужасно болезненно для меня. Он так расстроился и будто во мне окончательно разочаровался, будто он как моё отражение в зеркале - начал угасать. Он тогда развернулся к выходу, а я уже собирался разрыдаться, как маленький мальчишка от своей жалкости, но он сорвался. Он выплеснул на меня всю свою обиду, высказал все, что накипело, и, если честно, мне даже легче стало вместе с ним. Я будто получил то, что заслужил: всю эту злость, все эти обвинения. А он выговорился и остыл. Успокоился и так по-детски сказал мне, что теперь он не будет со мной разговаривать. И знаешь, Чонин, он реально не разговаривал. Ну как ребёнок малый, — лица Минхо коснулась мягкая улыбка. — Он в тот день просидел у окна два часа, рисуя на коленке вот этот рисунок, — Минхо указал на небольшую картинку, приклеенную к тумбочке. Самый близкий рисунок во всех смыслах. Он начал пальцем водить по изгибам нарисованного Тэриуса. — Я был так напуган его порывом. Я не мог извиниться, да и вообще слово из себя выдавить, но когда он засобирался уходить, я почувствовал такую грусть и вину. Мне хотелось схватить его за руку и извиняться пока не простит, но все, что я смог из себя выдавить, это спросить что он рисовал. А он проигнорировал и просто положил рисунок мне на тумбочку, а затем ушёл. Я думал, он не вернётся больше, хотя в порыве злости он сказал мне, что я не получу одиночества, которого желаю, и он не намерен меня оставлять. Это было больно слышать, но это почему-то так меня обнадежило.

— Как я вижу, обещание он всё-таки сдержал, — наконец-то Чонин улыбнулся, но сосредоточенности в нем не убавилось.

— Да, он пришёл на следующий день и сразу же уселся в свой уголок возле окна. Даже не поздоровался! Представляешь, он действительно обиделся и играл в молчанку. Я помню. В тот день стояла такая ужасная жара.

Джисон по-хозяйски забежал в палату и, полностью проигнорировав Минхо, пошёл к своему полюбившемуся месту — возле окошка. Там и свет хорошо падает и есть возможность отвернуться и не смотреть украдкой на Минхо (Хан из всех сил старался больше не поглядывать в сторону старшего). Он настежь распахнул окно, впуская в комнату свежий, но такой жаркий воздух.

— Привет, — попытался начать диалог Минхо.

Ответ остался не озвученным, хотя внутри Джисона все закипало, но он маленький мальчишка, по мнению Минхо, и поэтому будет держаться до последнего. Парень снова уселся на стул и достал нужную ему канцелярию. Сегодня он хорошо подготовился и захватил с собой целый пенал.

— Джисон, — Минхо снова делал попытки, — ну Джисон.

Ноль внимания. Он продолжал рисовать, дуя губы и глубоко дыша, чтобы успокоиться.

— Джисон. Перестань.

Нет.

— Джисон. Хан Джисон.

Игнор.

— Хорошо, я буду мучать тебя своим надоедливым голосом, пока ты не заговоришь.

И Минхо отчасти своё обещание исполнил. Он ещё несколько раз протяжно проскулил имя, но видя, как парень увлечённо рисует, постоянно меняя карандаши в руках, перестал канючить прямо под руку и просто наблюдал.

Жара, поступающая с улицы, плавила мозги. Металлический лист под спиной казался раскаленной лавой. Как и подушка. Как и одеяло. Всё-всё было невыносимо жарким.

— Джисон, я, конечно, понимаю, что ты со мной не разговариваешь, но не мог бы ты окно закрыть. Мы сейчас сваримся.

Джисон отложил все свои карандаши и лист, безмолвно встал и закрыл окно. Минхо расслабился. Его просьба выполнена, и теперь остаётся ждать облегчения. Но Джисон не вернулся к рисованию. Он распахнул шкаф, вытаскивая оттуда лёгкую простынь, и направился к кровати.

А вот это уже неожиданно.

— Джисон, ты что делаешь? — Минхо всё ещё надеялся получить ответ.

Хан убрал одеяло, которое Минхо скомкал где-то в ногах, и накрыл его лёгкой простынью, впитавшей прохладную сырость из шкафа. Его руки остановились у чужой груди, задержавшись на секунду. Он поднял взгляд, смотря в лицо напротив.

— С-спасибо, — шёпотом выдал Минхо, встречаясь с большими карими глазами. Лицо у Хана такое напряжённое, губы и щёки надуты, а брови сведены к переносице. Злится? Возможно. Стесняется? Определённо.

Поняв, что уже секунду (а может и две, а может и три) Джисон пялится, он резко одёрнул руки, полностью опустив простынь на Минхо.

— Он ответил тебе после этого? — поинтересовался Чонин.

— Нет, он сразу же сбежал, — разочарованно выдал Минхо. — Засобирался, как ненормальный. Побросал все свои вещи в рюкзак и выбежал из палаты. Я ничего не понимал.

Зато понимал Чонин, который уже был уверен на все сто процентов, что такой же разговор он устроит и Джисону.

— И долго он так играл в молчанку?

— Совсем не долго. Я достал его уже на следующий раз, когда он принёс мне мою игрушку, — Минхо залез рукой под подушку и достал плюшевого единорога, демонстрируя брату. — Тогда же он мне картину вот эту принёс.

Тот самый рисунок на холсте, нарисованный дома у Минхо, теперь стал частью интерьера его палаты.

— Ого, Джисон, ты с каждым разом рисуешь всё больше и больше. Сегодня целый холст! — Минхо провожал взглядом Джисона, снующего по палате и пытающегося найти для картины место. Только после того, как Хан приложил картину к стене возле Минхо, последний заметил, что холст уже заполнен красками.

— Вау... — коротко выдал Минхо. — Так картина уже закончена.

Джисон вынул из кармана двусторонний скотч и принялся лепить его по всему периметру холста. Чёрт его знает, как Минхо будет отлеплять это от стены, когда выпишется из больницы, но в ту секунду старшего мало это волновало. Он тихо наблюдал за действиями Джисона. Как у того, одетого в толстовку с закатанными рукавами по локоть, напрягались руки, когда он в очередной раз отрезал ленту скотча и сосредоточенно лепил на картину. Как прищурившись, высматривал ровно клеит или нет. Как...

Минхо хватит. Собери мысли в кучу.

— Джисон, — лучший способ собраться с мыслями - это снова попытаться заговорить.

— Джи-сон, — он не сдается. — Джисон, Джисон, Джисон, Джисон.

— Хан. Джисон.

— Хани, ну пожалуйста, — проговорил Минхо шёпотом, совершенно не заметив, что ласково произнёс имя вслух. Он привык обращаться к Джисону так в своей голове.

— Хани? — Джисон повернул голову к Минхо, распахнув глаза.

— Ой, прости, — смутился Минхо. — Тебе не нравится, когда тебя так называют?

— Нравится, — резко выдал Джисон, нервно сглатывая. — Просто не ожидал услышать это от тебя.

— Мне кажется, такая форма имени тебе очень идёт, — щеки залились румянцем.

— Эм, не знаю, наверное, — Джисон нервно протёр ладонью шею.

Между ними вновь воцарилась тишина, только теперь она не была такой комфортной как раньше, она стала смущающей. Минхо был рад, что смог заставить Джисона говорить, но он совершенно не ожидал, что получится именно таким способом.

— Хани, неужели ты со мной разговариваешь? — теперь он мог озвучивать это имя не только в своей голове, но и вслух. Самое время начать привыкать и заставить щеки перестать так гореть.

— Ладно, я думаю хватит с тебя наказания. Я не обижаюсь. Почти. Ладно, я совсем не обижаюсь, — Джисон отвернулся от Минхо, не в силах сдержать нежную улыбку, которую он желал утаить.

— Я рад это слышать, — тихо произнёс Минхо. — Спасибо.

Джисон вернулся к своему рюкзаку и с характерным громким звуком расстегнул молнию. Он копошился и что-то искал внутри.

— Я тут это, — Хан развернулся к Минхо и последний наконец увидел, что же парень искал. Брови поползли на лоб от удивления. — Только не ругайся.

Да как на тебя можно вообще ругаться, Джисон? Ты нагло мажешь яркими красками по душе Минхо, закрашивая уродливые трещины.

— Моя игрушка... — голос Минхо дрогнул.

— Да, я думаю, — Джисон заглянул в глаза единорожки, — ему нужно быть с хозяином, верно?

Верно. Прям как Тэриусу.

— Я в шоке, Минхо. Меня бы ты уже придушил ближайшей подушкой. Или простыней, — шутливо упомянул Чонин, лукаво улыбаясь, — вот этой, да? — он приподнял тонкую простынь, лежащую рядом.

— Чонин, — хлестнул по руке Минхо, удивляясь, как брат успевает так быстро перестроиться с серьезного в игривое настроение. — Прекрати. Сам же просил говорить правду.

— Ладно, ладно. Прости, — Чонин оставил простынь в покое и ровно уселся на стуле, собираясь и дальше мучать брата вопросами. — Так, ну я понял. Джисон явно остался жив, после того, как ты узнал, что он зависал в твоей комнате.

— В смысле? — удивился Минхо. — Разве это не ты ему игрушку дал?

— Я вообще-то, братишка, не лез никуда, если ты не заметил. Я даже Джисону приходить не разрешал, когда ты его не пускал, — Чонин не понимал, с чего его брат вообще так подумал.

— Вот как... Значит, он сам нашёл. У меня в комнате. Я даже не думал об этом, — Минхо смотрел куда-то вперёд расфокусированным взглядом, принимая новую информацию.

— Да, вот такой наш Джисон плохой мальчик оказался, — засмеялся Чонин. — Ну ничего. За игрушку не убил и за это не убьёшь. Я хочу услышать, что было дальше.

— Ну я ему всё равно это припомню! Но да, ты прав. Не убью. Я ему доверяю, — Минхо нежно прижимал игрушку к груди, уходя в воспоминания.

— Вы нашли общий язык? — в голосе младшего было столько тепла. Он был бесконечно счастлив, что в сердце Минхо появился кто-то ещё.

— Да, нашли и довольно таки быстро. Он приходил чуть ли не каждый день, и по началу я всё ещё ужасно чувствовал себя рядом с ним. Мне казалось, что я просто не достоин с ним общаться. Ни слушать его не достоин, ни рассказывать что-то своё. А он начал рассказывать мне всё, что взбредёт в голову, когда увлечённо рисовал. Рассказывал, как приходили некоторые идеи, рассказывал, как учился рисовать, рассказывал все, что только можно про свои картины. Некоторые были мне совершенно непонятны, но он объяснял смысл, и я как будто посмотрел на мир новыми глазами. Как будто моё подсознание всегда дремало, и я видел всё таким поверхностным, когда он мог в простом прямоугольнике увидеть какую-нибудь эмоцию или погоду. Знаешь, как он изобразил дождь однажды? Он нарисовал четыре ромбика по кругу, а внутри красную стрелку. Это все было похоже на часы, но он объяснил это так, что серые ромбики это капли дождя, а красная стрелка это корда, на которой я Тэри гоняю. Я учил Хани гонять лошадь именно в такую погоду и именно на этой корде. И он так интересно видит этот день. Как часы. Прошедшее время. Мы много говорили о времени. Я в тот день, когда он дождь нарисовал, признался ему в том, что время ненавижу. Он посмотрел на меня такими оленьими глазами и спросил почему, ведь время прекрасно, оно даёт нам новые возможности, а я тогда начал ему душу изливать. Как сильно потерялся в мыслях, как много упустил из-за этого, и как теперь время, которым я не дорожил, нагло издевается, заточив меня в больнице. Он тогда вылил весь красный бутылек с краской на лист и закрасил то, что нарисовал. Я ругался, потому что несмотря на то, что та корда и дождь обозначали циферблат, я полюбил эту картину. Я был счастлив, что он запомнил тот день, и мне нравилось то, как он увидел и нарисовал. А он прервал все мои попытки остановить его хотя бы словами и успокоил, сказав, что теперь времени не существует, а красный фон это та же корда, просто находящаяся во всех временах одновременно. Я долго обдумывал ту мысль. Корды вроде не видно, но одновременно она везде. На всём листе, только представь. Это если заснять, как стрелка часов движется по кругу, и ускорить видео до максимума, и тогда стрелка превратится в сплошной круг. Корда стала кругом. Джисон сказал, что теперь точно изображена хотя бы одна секунда, в которую я стою в центре круга и держу корду, и теперь не видно всех пробелов во времени, где я могу потеряться. Я всегда с Тэри. Он заставлял меня думать о многом. На каждую мою проблему он находил очень сложное решение в своих рисунках.

—... У меня слов нет. Я знаю, что Джи очень проницательный, и мы не раз разговаривали с ним по душам, но с помощью своих рисунков он никогда со мной не говорил, — Чонин искренне был удивлён всем тем, что рассказывал Минхо. Сейчас для него Джисон раскрывался ещё больше.

— Да, он постоянно рисовал. Каждый раз, когда приходил. Иногда совсем на клочке бумаги, иногда притаскивал целый холст и сидел по полдня. Он даже на улице рисовал, но там клочка бумаги, к моему счастью, не нашлось.

Чанбин уже неделю твердил Минхо, что пора начинать потихоньку двигаться, и в один из таких дней, наполненных нравоучениями доктора, Джисон сидел в палате, став невольным слушателем.

— Да какого пармезана, Минхо? Я тебе сколько еще раз буду это повторять? Пройтись до двери палаты и обратно - это мало. Выйди во двор! Во имя сыра, ну почему ты такой упрямый? — возмущался доктор, измеряя шагами палату. — Пора разрабатывать всё то, что у тебя стало так хорошо заживать, — он смотрел в свой планшет на данные осмотра. — Вон, какой снимочек хороший. Лучше только маасдам на вкус.

Джисон тихо смеялся возле окошка, слушая такой красноречивый монолог Чанбина, который пытался в очередной раз вставить Минхо мозги, но пациент лишь молча согласно кивал, изображая своим лицом полное безразличие.

— Я ему помогу, доктор, — отбросив кисточку в сторону, Джисон вскочил на ноги. — Сейчас же прогуляемся.

— Ну вот и хорошие новости, наконец-то. У меня ещё куча пациентов, я его сам не могу никак расшевелить. Как хорошо, что ты согласился. Хватай его за ноги, за руки и вообще за все, что угодно, и дуйте на улицу! Смотрите какой день прекрасный за окном, — Чанбин, оживленный таким предложением, подтолкнул Джисона в спину к кровати, а сам поспешил на выход, буркнув себе под нос что-то про сыр. Как обычно.

— Ну, что? Идём? — зачем-то уточнил Джисон, зная, что какой бы ни был ответ, всё равно вытащит Минхо на улицу.

— Эм, а может не надо? — парень заерзал в кровати, плотнее накрываясь своей спасительной простыней.

— Нет-нет. Точно нужно, — Джисон двумя большими шагами приблизился к кровати и резким движением смахнул эту спасительную простынь, под которой прятался Минхо. — Давай поднимайся, — он протиснул руки под спину и под коленки, чтобы помочь принять вертикальное положение, избегая даже малейшей опоры на таз. Он знал, что Минхо, пока всё окончательно не заживёт, нельзя сидеть. Совсем.

— Хани! — взвизгнул старший. — Я могу встать сам! — вообще-то сидеть можно, но крайне не рекомендуется, что для Джисона означало полный и безоговорочный запрет. Он готов таскать Минхо на руках.

Старший лишь непроизвольно уцепился за шею, сильно её сжимая, чтобы не упасть и крепко прижался к груди Джисона, ощущая громкий стук его сердца, которое ускоряло свой ритм. Хан держал в руках так аккуратно и бережно, боясь лишним движением навредить. Он медленно опустил на ноги хрупкое создание.

Перелом ноги за это время достаточно хорошо сросся, но из-за малой активности, нога всё ещё болела и ходить без помощи костылей Минхо не мог. Он потянулся к углу возле шкафа, чтобы достать их, но Джисон пресёк его, перехватив руку.

— Чанбин говорил, что пора двигаться, — сказал Джисон, раскрывая шкаф и доставая то тёплое одеяло, которое сам же когда-то убрал.

— Но я не смогу без них, — возразил старший.

— Сможешь. Будешь держаться за меня, — он крепко схватил Минхо за руку. — Пошли.

Минхо старался как можно меньше опираться, но доковыляв до лестницы, силы начали покидать. Он так мало двигался, он устал и поэтому, набравшись наглости, выпустил руку и схватил Джисона за плечо, наваливаясь. Хан лишь еле заметно улыбнулся и опустил ладонь на талию Минхо. Иногда он был таким смелым, когда дело касалось безопасности. Ни намёка на робость.

— Чанбин был прав, — выйдя на улицу Джисон полной грудью вдохнул воздух, — погода действительно хорошая.

Минхо заметно хромал и всё больше наваливался на плечо. Лишний вес Хана не беспокоил. Беспокоило лишь то, что старший устал, поэтому он дошёл до ближайшей тени под деревом и начал расстилать одеяло, оставив Минхо на секунду.

— Спасибо, — выдал старший и начал медленно наклоняться, чтобы лечь, но Хан снова не дал ему этого сделать.

— Ну куда ты торопишься? — он вновь подхватил его на руки и, присаживаясь на корточки, уложил на одеяло, опуская так бережно, словно фарфоровую куклу. Минхо не дышал. О нём так никто и никогда не заботился. Он безотрывно смотрел в лицо Хана, который обеспокоенно суетился вокруг, поправляя ткань, и никак не мог найти себе места.

— Ложись уже, — Минхо похлопал рукой возле себя. Джисон медленно выдохнул и опустился рядом, всё ещё продолжая мельтешить, пытаясь найти удобную позу. То руку под голову, то на живот, то как солдатик. Никак не удобно, но нужно успокоиться и расслабиться, поэтому он просто прикрыл глаза, перестав искать рукам место.

Минхо же расслабленно смотрел на солнце, пробирающееся через ветки и листья. Даже такая густая растительность не может спрятать солнечный свет, как и Минхо не смог спрятаться от Джисона. Свет просочился.

— Смотри, Хани, — Минхо повернул голову к Джисону, но увидев, что тот лежит с прикрытыми глазами, коснулся его руки, чтобы наверняка обратить на себя внимание, — там на ветке кто-то есть.

— А? —резко вынырнул из своих мыслей Джисон. — Где?

— Вон там, — Минхо тыкал пальцем куда-то в солнечные лучи. Видно было плохо. — Никак не могу разглядеть. Птица может?

— Белка, — зато Джисон видел хорошо. Этих зверьков он ни с кем не перепутает.

— Белка? Ого, я в городе ещё не видел белок, — искренне удивился Минхо.

— Тут парк рядом, вот видимо оттуда и прибежала, — Джисон приподнялся, чтобы лучше разглядеть зверька на ветке.

— Вот бы увидеть её поближе. Нарисуешь потом мне белку?

— Серьёзно? Ты хочешь, чтобы я нарисовал? Да хоть сейчас, — заулыбался Хан и полез в карман за ручкой и.... — Чёрт, я блокнот забыл в палате. Как вернёмся, я сразу нарисую. Обещаю.

— Но ручка-то есть?

—Да? — неуверенно выдал Джисон, не понимая к чему этот вопрос.

— Тогда нарисуй, — Минхо вытянул руку тыльной стороной ладони, — на мне.

Джисон опешил и завис, переваривая то, что ему сказали. Он рисовал на бумаге разных размеров, холстах, каких-то клочках, поверхностях парты и даже иногда на стенах, но на коже — никогда. На его коже так тем более. Но он собрал всю свою решимость в кулак, вытащил ручку из кармана и взял протянутую ему ладонь в руку, начиная аккуратно выводить набросок холодным стержнем. Минхо щекотно и безумно приятно. А Джисон так увлёкся, что как обычно при рисовании погрузился в свои мысли и, совсем не подумав, спросил то, что гуляло где-то далеко в его сознании.

— Интересно, а кто такая Дионика? — ладонь в его руке от неожиданности вопроса дернулась. Джисон поднял взгляд на Минхо. Тот моментально погрустнел. — Прости. Я, наверное, лезу не в своё дело.

— Всё нормально. Просто это глупости. Ты от Чонина слышал?

— Да, он как-то раз упомянул об этом, — Джисон снова притянул к себе руку, чтобы продолжить рисовать. — Расскажешь мне?

—Эм, — замялся Минхо, — это очень глупо, правда.

—Я всё равно хотел бы узнать, — Джисон мягко улыбнулся, пытаясь убедить Минхо, что всё нормально и он готов к любой глупости.

— Хорошо, — Минхо вздохнул и прикрыл глаза, — это детская сказка, но для меня она значит намного больше. Что-то вроде метафоры, означающей поиск внутреннего голоса, который должен помочь мне раскрыть душу перед лошадьми. Перед Тэри.

Минхо пересказывал детскую сказку, а Джисон так разошёлся, что изрисовал всю тыльную сторону ладони, медленно переходя на запястье. Он просто не мог остановиться вдохновленный историей и (возможно) обладателем руки с рисунком белки.

— Ты рассказал ему про Дионику??? — Чонин вскочил со стула, не в силах сдержать своё удивление. —Мне вообще нечего сказать. Комментариев нет. Слов нет.

— Я просто подумал, что он меня поймёт.

— Минхо, мне никогда ещё ничего в жизни не было так очевидно! — воскликнул младший, запуская свои руки в волосы. Он так счастлив, что готов открыть окно и закричать от радости на всю улицу.

— О чём ты?

— Я повторю свой вопрос, с которого начал. Что ты чувствуешь к Джисону? После всего, что ты мне рассказал, ты должен понять! — Чонин снова присел на стул.

— Да не знаю я. Это сложно... — Минхо, если честно, чувствовал себя запутавшимся. Будто всё, что происходит, ему померещилось или приснилось. Он раньше никогда с подобным не сталкивался.

— Я никогда раньше не слышал, чтобы ты так о ком-то отзывался. Да я вообще тебя никогда таким не видел!

— Он просто всегда был рядом. Он пожертвовал своим временем, своим летом и провел его в этих уродливых стенах. Я, конечно, всё ещё предполагаю, что у него синдром благодетеля, но не уверен. Каждый раз, забегая в палату, он так смущался. Я потом анализировал и вспоминал, что было в ту неделю на конюшне, когда я совсем не думал о нем, совсем не замечал. Он тогда бегал за мной по пятам, суя нос куда только можно. Так живо интересовался всем вокруг, поэтому ещё одним логичным выводом из всей ситуации было то, что он просто полюбил лошадей. Бывает же такое, что конниками не рождаются, а постепенно приходят к этому в течении жизни. Я не знаю. Я ничего не знаю. Это лишь одна из многих версий. Может, он влюбился в Тэриуса. Тут я его искренне могу понять.

Чонин мысленно уже примерно раз десять ударил ладонью по лбу. Какой к черту синдром благодетеля?

— Я тоже был всегда рядом. Я без упрёка сейчас говорю, если что, — улыбнулся младший, — но счастливее ты стал именно тогда, когда начал приходить Джисон.

— Я правда так выгляжу? — смутился Минхо. — Я не знаю. Может, все дело в этих рисунках, — он окинул взглядом увешанную стену, — может, я познакомился с чем-то новым в своей жизни и набрал оттуда эмоций. Его рисунки безумно красивые, а его мысли порой так поражают. Я же и правда вначале относился к нему как к любопытному мальчику, а оказалось, что в его голове куда больше, чем я мог представить. И самое главное, — Минхо остановился, боясь задеть брата, — только не обижайся. Я правда ценю, что ты был тут и что рассказывал как обстоят дела там за стенами, но ещё раз слышать про то, сколько я упускаю лёжа тут, я бы не выдержал. Точно не из его уст. Он же только знакомился с моим конным миром и, я уверен, он рассказывал бы всё в деталях, как пробует что-то новое. Я бы просто не смог слушать о всех тех его эмоциях, которые я пропустил. А он и не рассказывал. Он не трогал меня повседневными разговорами вообще. Когда мы только начали общаться, он в основном рассказывал о том, что в тот момент рисовал. Говорил не о содержимом картинки, а о технической части. Как влияет сила нажима на линии, как влияет плотность бумаги. Он как будто уроки проводил и забивал мне голову. А я и правда вслушивался и переставал летать в своих мыслях. Пару раз он даже мне в руки давал листок, чтобы я дорисовал какую-то линию точно так, как он мне описал. Это было занятно, и я стал меньше думать о плохом. Потом я сам начал расспрашивать его о содержимом. Спрашивал, откуда он берет идеи. И тогда он рассказал мне про свою курсовую работу. Я был так зол, ты не представляешь. Я не удержался и наорал на него. Мы впервые поругались. Потом он снова целый день со мной не разговаривал, а я рассказал об этом Сынмину и надеялся, что друг меня поймёт, но он сказал, что я конченный мудак, раз вообще посмел поднять на Хани голос. И что картина реально крутая и вообще-то Джисон получил за неё отличную оценку. А ещё сказал, что никогда не думал, что кто-то увидит меня таким. Я прорыдал всю ночь, анализируя всё, и, когда Хани вернулся и снова насупившись сидел у окна, я начал извиняться и просто выговаривать все, что так меня подкосило. Тогда заплакал он, хотя всячески пытался это скрыть. Он понял меня, прочувствовал, и именно тогда я осознал, что доверяю ему все свои секреты. Поэтому и про Дионику потом рассказал, и про дедушку, и про наше с тобой детство. Я не знаю, насколько можно быстро сблизиться с человеком за лето, ещё и в четырёх стенах, но я теперь постоянно чувствую потребность в нем. Он буквально учил меня заново ходить и на руках носил. И, если честно, выписка меня немного пугает. Я очень хочу вернуться к привычной жизни, но я так боюсь, что это все закончится. Что он просто помог мне, нарисовал курсовую и всё. Дальше выпускной год и все забудется. Общение скатится. Мне очень нужен рядом такой друг, как он, — Минхо тяжело выдохнул.

that way - Tate McRae

— Вот вроде ты взрослый парень. Старше меня, кстати. Ну, это я так, просто напоминаю, — Чонин скрестил руки на груди и облокотился о спинку стула, — но то, как ты обходишь свои чувства стороной, ну настоящий детский сад. То, как ты говоришь о нём, то, как ты на него смотришь. Друзья о друзьях так не говорят, друзья на друзей так не смотрят, — Чонин наклонился вперёд и взял руку Минхо в свои, крепко сжимая. — Просто скажи мне это. Прекрати увиливать. Я твой родной человек или нет всё-таки?

— Да, ну, конечно, да. Я просто... Да, чёрт возьми, я влюбился в твоего друга. Да, это так. Я не понимаю, как это произошло, но это произошло. Но я не думаю, что в моей ситуации вообще уместны чувства, и он вряд ли чувствует подобное ко мне. Вдруг, я его так испугаю. Я не хочу его терять, — голос дрогнул.

— Минхо, эй, — Чонин дотянулся рукой до подбородка брата и развернул голову к себе, — посмотри на меня. Успокойся, хорошо? В этом нет ничего плохого. Это прекрасная новость для меня. Я правда так сильно рад за тебя, ты не представляешь. Я так ждал тот день, когда кто-нибудь сможет украсть твоё сердце, — он ткнул Минхо пальцем прямо в грудь. — Не думал, конечно, что это будет мой общажный сосед, я был уверен, что кто-нибудь найдётся на конюшне. Ты же оттуда не вылезаешь, — Чонин усмехнулся, — но судьба забавная штука. И то, что Джисон появился в самый нужный для тебя момент, только больше заставляет его любить. Не обещаю не задушить его в объятиях.

— Стой, подожди, прошу, только с ним не обсуждай это, — Минхо испугался. Чувств, правды и самого себя.

— Но почему? Я уверен, он чувствует что-то к тебе. Не как к другу.

— Нет, не нужно. Я в этом совершенно не уверен. На него и так столько свалилось из-за меня. Я не хочу создавать ещё больше проблем, — Минхо переживал. Что, если краска с закрашенных ран смоется. Нельзя такое допустить. Ему слишком дорого то, что сделал для него Джисон.

— Мой глупый старший брат. Ты все ещё слишком много думаешь, но ничего. Думаю, Джисону когда-нибудь самому надоест, и он всё тебе выскажет.

— Ты не можешь быть в этом уверен.

— Могу. Я это прекрасно вижу, — он потрепал Минхо по волосам, — а теперь и слышу, — Чонин наконец-то добился признания в том, что давно стал замечать. — Скажи мне это ещё раз. Я хочу поверить в то, что не сплю.

— Нет.

— Ну, Минхо, ну пожалуйста, — канючил младший. — Ну хотя бы ещё разочек.

— Нет.

— Если скажешь это ещё раз, обещаю не трогать Джисона никакими расспросами.

Но Чонин не обещал не трогать и не доставать Минхо.

Маленький шантажист. Так нечестно. Во-первых, Минхо никогда не может устоять перед просьбами Чонина, а во-вторых, ещё и условия такие наглые ставит.

— Ты просто невыносим!

— Просто скажи. Тут нет ничего сложного.

— Я влюбился в Хан Джисона, — полушепотом произнёс Минхо. — Доволен? — повысил он голос.

Очень доволен. Нет сейчас никого счастливее Чонина, так ярко улыбавшегося в этой палате, которая уже всем надоела, но которая принесла в их жизнь нечто прекрасное — новое чувство, с которым прежде Минхо не сталкивался.

Минхо по-настоящему влюбился.