Огонь и буря
Больничная палата была окутана мягким светом заката, пробивавшимся сквозь тонкие жалюзи. Золотые лучи падали на бледное лицо Адель, лежащей на койке, её тело всё ещё было слабым, но глаза — зелёные, как изумруды, — горели живым огнём. Швы на её бедре и плече ныли, но боль уже не была такой острой, как в первые дни. Она пережила ночь, когда Селена чуть не отняла её жизнь, пережила холод тьмы, который подступал к её сердцу, и теперь она была здесь — живая, несломленная, Искра. Но внутри неё тлело что-то новое, что-то, что она не могла игнорировать. Смятение, которое росло с каждым днём, проведённым рядом с Дарио.
Он сидел у её кровати, как делал это каждый день с тех пор, как привёз её сюда, истекающую кровью. Его тёмный плащ был снят, рубашка была помята, а руки, всё ещё испачканные её засохшей кровью, лежали на коленях. Его лицо, обычно суровое, как гранит, было осунувшимся, под глазами залегли тени, а в чёрных глазах, которые всегда напоминали бурю, теперь тлела другая буря — не гнев, а что-то глубже, что-то, что он не мог скрыть. Он смотрел на неё, его пальцы сжимали край простыни, и в его взгляде была боль, которую он не умел прятать.
— Ты не спишь, — сказал он, его голос был низким, с хрипотцой, но мягче, чем когда-либо. Он наклонился ближе, его татуировки — дракон и кинжал — проступали на коже, напоминая о его власти, но сейчас он казался не хищником, а человеком, чья броня дала трещину. — Тебе нужно больше отдыхать, Искра.
Адель посмотрела на него, её грудь сжалась. Она ненавидела его — за всё, что он сделал, за её отца, за её клетку. Но ненависть, которая когда-то была её единственным топливом, теперь смешивалась с чем-то другим. Она вспомнила его руки, дрожащие, когда он прижимал её раны, его голос, молящий её жить, его взгляд, полный страха, которого она никогда не ожидала увидеть в его глазах. Она отвернулась, её зелёные глаза затуманились, но голос был твёрдым, когда она заговорила.
— Почему ты всё ещё здесь, Дарио? — спросила она, её слова были острыми, как лезвие. — Ты спас меня. Ты сделал своё дело. Почему ты не уйдёшь? Почему ты... — Её голос дрогнул, и она сжала кулаки, её ногти впились в ладони. — Почему ты заставляешь меня чувствовать это?
Дарио замер, его дыхание сбилось. Он смотрел на неё, его чёрные глаза расширились, и в них мелькнула тень — не гнев, а понимание, смешанное с болью. Он наклонился ещё ближе, его рука коснулась её пальцев, осторожно, почти боязливо, как будто он боялся, что она исчезнет. — Чувствовать что? — спросил он тихо, его голос был хриплым, как будто каждое слово резало его горло.
Адель стиснула зубы, её слёзы жгли веки, но она не дала им упасть. Она ненавидела эту слабость, это смятение, которое он вызывал в ней. Но она больше не могла молчать. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, её голос дрожал, но был полон огня. — За всё, что ты сделал. За отца. За мою жизнь. Но... — Она замолчала, её грудь вздымалась, и она посмотрела на него, её глаза были полны бури. — Но когда ты держал меня, когда ты молил меня жить... Я почувствовала, что я не просто твоя пленница. Что я... что ты... — Её голос сорвался, и она отвернулась, её слёзы наконец скатились по щекам, оставляя горячие следы.
Дарио смотрел на неё, его лицо исказилось, как будто её слова вонзились в него, как нож. Он сжал её руку, его пальцы дрожали, и его голос был едва слышен, когда он заговорил. — Искра, — сказал он, его слова были как молитва. — Ты думаешь, я не чувствую того же? — Он наклонился ещё ближе, его лоб почти коснулся её, и его дыхание обожгло её кожу. — Я построил этот город на крови, на боли, на власти. Я думал, что это всё, что мне нужно. Но ты... — Его голос дрогнул, и он закрыл глаза, его ресницы задрожали. — Ты заставила меня почувствовать то, чего я не знал. То, чего я боялся.
Адель замерла, её сердце сжалось. Она смотрела на него, её слёзы всё ещё текли, но теперь в её глазах был не только гнев, но и что-то другое — надежда, смешанная с болью. — Что ты чувствуешь? — прошептала она, её голос был слабым, но в нём была сталь. — Скажи мне, Дарио. Я устала от игр.
Он открыл глаза, его взгляд поймал её, и в его чёрных глазах была буря, но теперь она была мягче, как дождь после грозы. — Я чувствую тебя, — сказал он, его голос был хриплым, полным боли и правды. — Ты — огонь, который я не могу погасить. Ты — зеркало, которое показывает мне, кто я есть, и кто я мог бы быть. Я... — Он замолчал, его горло сжалось, но он заставил себя продолжить. — Я люблю тебя, Искра. И это пугает меня больше, чем любая война.
Адель задохнулась, её грудь сжалась, как будто его слова вырвали воздух из её лёгких. Она смотрела на него, её зелёные глаза расширились, и слёзы хлынули с новой силой. Она ненавидела его, но теперь она знала, что ненависть была лишь частью правды. Она чувствовала то же — огонь, который он разжёг в ней, бурю, которую он вызвал. Она сжала его руку, её пальцы дрожали, и её голос был едва слышен, когда она заговорила.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, её слова были как выдох, полный боли и облегчения. — И я ненавижу себя за это. Но я не могу... не могу это остановить. — Она наклонилась ближе, её лоб коснулся его, и их дыхание смешалось, горячее и дрожащее.
Дарио стиснул её руку, его глаза закрылись, и слеза — первая, которую она видела на его лице — скатилась по его щеке. — Мы сгорим вместе, Искра, — прошептал он, его голос был полон нежности и страха. — Но я не хочу, чтобы это было иначе.
Они сидели так, их лбы касались друг друга, их руки сжимали друг друга, как будто боялись отпустить. Вокруг них был Нижний город — тёмный, жестокий, полный крови и теней. Но в этот момент они были не пленницей и тюремщиком, не врагами, а двумя душами, нашедшими друг друга в огне и буре. Адель знала, что их война не окончена — Селена, Риккар, весь этот город всё ещё ждали их. Но теперь она знала, что не одна. У неё был Дарио. И он был её бурей, как она была его огнём.