Глава 20
Даниил
Она уходит, раздраженно топая своими аккуратными ступнями по деревяшкам, а я смотрю ей вслед и понимаю, что все. Пропал.
Волны с грохотом и рокотом накатывают, а у меня в груди с таким же гулом долбит сердце, разрывая грудную клетку.
В тот момент, когда решился на поцелуй – сдался. Мои понятия и жизненные установки полностью капитулировали под натиском эмоций, настроения, чувств… да черт его разберет, что это! Но в любом случае – это пытка. Ад. Спать с ней в одной комнате, на одной кровати, под одним, мать его, одеялом, и не иметь возможности даже прикоснуться. Чувствовать ее рядом, ощущать и игнорировать позывы, что съедают изнутри.
Мне хватило двое суток рядом ночь, чтобы закипеть окончательно.
— Че-е-ерт, Гаврррилина… – вцепляюсь пальцами в волосы и запрокидываю голову к небу, готовый закричать от разрывающих чувств. Но просто сжимаю челюсти и рычу от невозможности что-то сделать с собой и со своей головой.
Что это? Почему так хреново?
Ведь целых два года я ее знаю. Да, красивая. Да, сексуальная. Но обычная девушка, каких сотни, но нет! Клинит на этой.
Сегодня просто был предел, когда увидел ее в этом платье. С этим максимально натуральным макияжем и с этими губами – ужасно сладкими и мягкими.
Твою ж…
Спускаюсь еще на пару ступенек и усаживаюсь прямо на деревянный помост.
В пекло. На тот гребаный ужин не вернусь. Мать заварила, пусть теперь и расхлебывает. Не хочу видеть никого из них.
Разве что одну, но она трусливо сбежала.
Сколько так сижу, я не знаю, совершенно теряя чувство времени и находя его только когда начинает смеркаться, а позади слышу цокот каблуков по деревяшкам.
Нет. И мысли не было, что это Гаврилина вернулась. Насколько я ее знаю – она никогда не отступится от своего решения. Поэтому варианта два: мать или Анжела.
— Даниил, – слишком высоким и противным голоском.
Анжела.
— Чего тебе? – бросаю, даже не обернувшись. Вот только разборок с ней мне сейчас не хватало.
— Пойдем обратно к гостям, – елейным голосом, приторно сладко, словно сирена завлекает в свои сети, поет Анжела. Хочется просто промолчать, проигнорировать в надежде, что до нее дойдет, что видеть ее тут не хотят, и она уйдет. Но эта девушка не из таких. – Давай, надо выпить, расслабиться...
Я чувствую, как на плечи ложатся женские ладони, чуть сжимая, а меня будто током простреливает. И это не, мать его возбуждение, а недовольство и раздражение. Не те руки, не тот голос, и духи не те.
— Руки, Анжела! – бросаю, не оборачиваясь и не шевелясь, только сжимая и разжимая ладони в кулаки от накатывающей злости. На себя, на нее, на Юлю и вообще на всю дурацкую ситуацию, в которую я – Я! – нас поставил.
— Да брось, я бы могла помочь снять это ужасное напряжение. От тебя же буквально искрит, Милохин, – продолжает откровенно намекать на секс.
— Если бы я хотел снять напряжение, я бы пошел к своей невесте, но никак не к тебе, – говорю резко, а самому смеяться хочется от абсурда ситуации. Ну да, конечно, снимешь с Гаврилиной напряжение. Это она меня в него и загнала. Кажется, еще вдох, еще движение, и я рвану к чертям.
Анжела, недовольно фыркнув, отстранилась.
— И кого ты обманываешь, Милохин? Нас всех или себя? – не спрашивает, утверждает, и, обходя меня, появившись в поле моего зрения и дождавшись, когда я обращу на ее персону внимание, облокачивается своей пятой точкой на перила, дергано складывая руки на груди.
Она мельтешит, а я и правда пытаюсь сообразить: и кого в итоге я обманул-то? Только если себя.
— Ты ведь ее не любишь, – продолжает жужжать, как назойливая муха, Анжела. – Ну, она-то тебя так точно нет. Каждая улыбка фальшивая, каждый взгляд наигранный, – бросает мне с ехидной злобой. Мне кажется, эта тварь просто наслаждается тем, что ее слова бьют ровно в цель, хоть она и не понимает всего масштаба беды.
— Тогда что это? И правда, игра для родителей? – замолкает, но, не дождавшись ответа, продолжает. – Отец говорил, что Вячеслав Денисович очень решительно настроен тебя женить.
Игра. Игра. Игра.
Да это… было игрой. Но теперь, по крайней мере, для меня, все поменялось.
Ты ее не любишь – звучит в голове сказанное Анжелой. А что вообще такое любовь? Страдания, мучения и боль. Вот такая она была в моей жизни когда-то очень давно. Да и вообще, можно ли влюбиться за два дня? Можно пропасть в человеке за сорок восемь часов? Если нет, то тогда я не знаю, что со мной происходит.
— Ты права, – говорю и, поднимаясь с места, отвожу взгляд на горизонт, краем глаза отмечая, как удивленно на полуслове заткнулась Анжела. – Знаешь в чем? – достаю из кармана пачку сигарет, к которым не прикасался уже с самой столицы, чувствуя огромное желание успокоить нервы.
— В чем же?
— В том, что она меня не любит.
Делаю затяжку и с небывалым наслаждением выпускаю в небо струйку дыма. Пару раз, и мне вполне хватает, чтобы навести порядок в своей голове.
— А ты, значит…?
— А я, значит, сделаю все, чтобы это исправить, – сделав последнюю затяжку, выкидываю сигарету и, убрав руки в карманы брюк, смотрю прямо в глаза упрямой бывшей. Честно и открыто, насколько вообще это возможно. – Юля – моя будущая жена. Точка.
Я уже даже себя почти убедил.
— Почему ты тогда не можешь это произнести?
— Что произнести? – морщусь.
— Что любишь? Почему не можешь сказать: я люблю Юлю? – отталкивается от перил девушка и идет ко мне со сверкающим вызовом в темных глазах. – Вот я могу честно и открыто сказать, что я влюбилась в тебя, Милохин. Уже давно.
Ее признание таки вылетает, вот только не торкает. Совершенно.
— Детский сад, Анжела, – качаю головой и уже собираюсь уйти, когда меня ловят за локоть тонкие женские пальчики.
— Потому что нет у тебя к ней чув...
— Потому что мои чувства – это то, – перебиваю, выдергивая руку, – о чем я не буду орать из каждого угла. Юля. Моя. Невеста. И тебе, и моей матери, и всему вашему серпентарию придется с этим смириться.
Замираю на мгновение, буравя взглядом бывшую, и когда вижу, что мои слова дошли до нее, разворачиваюсь и ухожу, оставляя Анжелу на пирсе наедине со своими мыслями. Ей иногда так же, как и мне, очень полезно подумать.
С пирса иду к отцу, которому и говорить ничего не пришлось, по моем виду понял все с порога.
— Поругались?
Никогда не умел и не любил обсуждать личную жизнь. Да и положа руку на сердце, у меня ее как таковой не было последние пятнадцать лет, а следовательно, и обсуждать было нечего. Но сейчас… тянет выболтать все бате.
— Ерунда.
— Не ерунда. Мы все видели.
— Что?
— Ну, на пирсе. Иди-ка, садись, – машет рукой батя и устраивается в кресле напротив, разливая по бокалам крепкий алкоголь.
Первый бокал я осушаю почти залпом.
Второй появляется передо мной так же моментально, вот только… я беру его в руки и, вглядываясь в перекатывающуюся в бокале жидкость, начинаю говорить. Слова сами льются потоком, что не остановить. Я рассказываю полуправду, подстраивая нашу с Гаврилиной реальность под выстроенную легенду. Просто говорю, говорю и говорю так, как никогда до этого в жизни.
Понимая, что чертовски запутался. Потерялся в своей голове и в своем сердце.
Отец же, щедро плещет виски и молча слушает, только изредка кивая да вворачивая меткие фразочки.
— Даниил, – недовольно поджимает губы, а я чувствую себя мелким нашкодившим пацаном. – Я тебя не узнаю.
— Да я и сам себя не узнаю, бать.
— И в чем сейчас проблема? – в конце концов, разводит руками отец.
— В том, что, кажется, я переоценил свои возможности, и Юле я и со всеми потрохами не нужен, – говорю, и словно камень падает с плеч. Опрокидываю горячительное в себя и морщусь от убийственной дозы. – Нет у нее чувств. Тем более после того, что я наворотил. Она на меня теперь зла и обижена.
— Ты сильно заблуждаешься, сынок, – подается вперед, упирая локти в колени, отец. – Любит. А обиды… ну, с кем не бывает. Как поругались, так и помиритесь.
— Нет любви. Все это вот простая, мать ее, игра! – бросаю в сердцах, и плевать уже, как это будет воспринято. Мне так хреново и так ломает, что тут уже не до притворства.
— А ты сам подумай, головой, Даниил, – тычет в меня пальцем отец. – Игра ли?! Если бы не любила, уже уехала бы! Еще вчера сбежала бы после этого дурацкого бассейна и выпадов твоей матери. Но твоя Юля, мало того, что осталась здесь, так еще и с достоинством отвечает на все колкости этого серпентария. А какая она была сегодня за ужином? Лев, когда уезжал, вскользь бросил фразу, что его бы Анжеле хоть каплю мозгов и естественности Юли. Даже Эмма сегодня осталось под впечатлением, – отец машет рукой. – Нет, ты меня не пойми неправильно, я твою мать люблю больше жизни даже с ее таким несносным характером…
— Знаю.
— Но Юля – уникум. С такой женщиной, как она, тыл будет всегда надежно прикрыт.
— И это знаю, – вздыхаю и запускаю пятерню в волосы, слегка ероша. Мысли. Сколько мыслей, и как стремительно они носятся в захмелевшей голове.
— И то, как она на тебя смотрит, – продолжает отец, – глазами, которые буквально сияют от чувств! Нет. Все. Даня, хватит дурить. Еще не хватало, чтобы вы сюда приехали с намерением жениться, а уехали с намерением расстаться.
— Не смогу, – поднимаю взгляд на отца. – Без нее уже не смогу.
— Значит, пора по новой доказать, что достоин ее любви и прощения. Вон если ты ради нее умудрился на лошадь залезть, – усмехается отец, – это многое значит.
— Да, точно, – закидываю еще порцию виски.
Ради нее я теперь, кажется, и табун голыми руками остановить готов, только бы хоть раз увидеть, как она улыбается мне так же искренне и открыто, как сегодня улыбалась Косте.
Твою мать…
В кабинете виснет тишина, и только настенные часы размеренно тикают, отматывая стрелки все дальше за полночь.
— Даниил, – немного погодя говорит отец, – я долго думал, надо тебе говорить или нет. Но все-таки… я знаю, что Юля никакая не модель, – говорит, а до моего захмелевшего мозга долго и с трудом доходит значение сказанных им слов.
Но когда доходит:
— Что?
— Помнишь, осенью я прилетал в столицу по делам?
Киваю.
— Так вот, перед тем, как ехать с тобой на встречу в ресторане, я решил, что сделаю кружок, заеду за тобой, и покатимся потихонечку вместе. Я был в твоем офисе в тот день… – делает многозначительную паузу отец, а у меня, похоже, сердце в пятки ушло. – Она твой секретарь? – вопрос прямо и в лоб.
И отчего-то язык врать отцу в этот момент просто не поворачивается, поэтому я киваю, подтверждая сказанное, и отвожу взгляд.
— Ну, тогда неудивительно, – смеется отец.
— Что?
— Что влюбился в нее. Когда такая красота мельтешит перед носом целыми днями, сложно устоять… – хитро блестят глаза отца, заставляя и меня улыбнуться.
— Это точно. И так держался до победного.
— И правильно, что твоя мать этого не знает. С ее стремлением приобрести себе именитую невестку пусть думает, что Юля – модель. А там, уже когда поженитесь, как-нибудь все ей и объясним…
Угу. Объясним. Объяснять долго придется.
В комнату захожу, изрядно накидавшись виски с отцом в кабинете.
В спальне стоит тишина, и, щурясь, в темноте с трудом разглядываю на кровати, на своей половине отвернувшуюся в сторону окна Юлю. Как мне кажется, она спит.
Меня шатает так, как не шатало давно, и я, с трудом закрыв дверь, стараясь сильно ею не долбануть, чтобы не разбудить девушку, плетусь в душ.
Ледяной. Такой, что струи колют подобно иглам, впиваясь в кожу, а потом, как был, в полотенце на бедрах, выхожу из ванной комнаты.
Слышу мерное сопение и вижу, как Гаврилина свернулась калачиком, а одеяло, которого сегодня она решила оставить себе маленький краешек, почти съехало.
Памятуя ее слова о том, что она мерзнет ночами даже в такую жару, на нетрезвых ногах иду и… накрываю ее. Заботливо, твою… как мать. Подтягиваю к самой шейке, тонкой и изящной, и всего на пару секунд касаюсь тыльной стороной ладони ее волос, которые разметались по подушке.
Невероятная.
Красивая, нежная и настоящая. Анжеле такой никогда не стать. Ни одной из них, сколько бы их рядом не крутилось, такой не стать.
Плохо соображая, присаживаюсь на полу у кровати, потирая стучащие виски, и с титаническими усилиями борюсь с желание обнять. Притянуть к себе и поцеловать. Сорвать вздох, стон, с ее губ.
Вот интересно, сколько человеку надо времени, чтобы понять, что влюбился?
Мне вот, смешно самому, два года и три дня.
Два года и три дня, чтобы понять, что все. Капец.
Пропал в ней. Окончательно и бесповоротно.
Понял это, сидя в кабинете и изливая душу отцу. Когда услышал от него то, что так тщательно пытался задавить: она все еще здесь, потому что тоже любит.
Люблю.
Это слово всплывает в голове слишком неожиданно. Такая мысль на пьяную голову прошибает на холодный пот, стоит только подумать, чем еще один эпизод с любовью закончится в моей жизни.
Подрываюсь с пола и, подхватив с кровати подушку и плед, ухожу на маленькую и тесную софу.
Нельзя, Милохин, нельзя.
Не сейчас. Сначала нужно самому понять, что я готов ей предложить дальше? А уже потом кидаться с поцелуями и признаниями.
Какой бы уверенной в себе она не была, эту хрупкую девочку можно сломать одним неверным словом.
А я этого ни в коем случае не хочу.