Хулиган

День декабря

Время на часах приблизилось к трём тридцати. Изо рта Андрея выпала последняя докуренная сигарета, когда раздался звонок в дверь. Сколь долго ждал он его! Сколь долго корил и истязал себя мыслью, что, вероятно, доверился не тому человеку, и назначенной встречи не произойдёт. Он медленно поднялся, откинул полы своего сюртука, вторя неким известным строчкам. Руки слабо дрожали, покуда он снимал дверную цепочку. Не открыл до конца. Лицо человека в шапке с той стороны двери заставило утихомириться его трепещущее от страха сердце. «Не сегодня», – вторили увиденному мысли, пока вспоминал он взгляды сотрудников ВЧК на улице, обращённые к нему.

– Николай Алексеевич, – собственный голос – хриплый, с придыханием, показался ему чужим.

– Андрей Алексеевич, – тут же раздался с той стороны ответ, будто послуживший теперь кодовым названием, дабы мужчина прикрыл дверь, навалившись на неё всем телом, а после, окончательно сняв цепочку, вновь открыл её. Клюев, размахивая шапкою, вошёл в номер так, будто бы всегда был здесь своим. Лицо его ныне не выражало ровным счётом ничего, тогда как, Андрей знал по ходившим по Ленинграду сплетням, что, узнав о гибели друга, он долго молчал, бледнея прямо на глазах, не в силах вымолвить ни слова, держался, но слёзы–таки покатились по щекам его. Андрей предложил ему присесть за стол, прикурил – от сего занятия Николай Алексеевич отказался, стал шарить по столу рукою и рассматривать какие–то бумаги, но всё то было судорожно и нелепо, силилось сбить жуткое любопытство его, и он непрестанно неосторожно поднимал взгляд на пришедшего к нему в сей поздний час мужчину и кусал губы. Дело, которое не требовало отлагательств – и вовсе не потому, что в том был замешан друг его.

От Клюева никогда не скрывались чувства других людей, и, сколь мог Андрей судить по недолгому общению с ним – тому способствовала биография его. Однако на сей счёт сам мужчина не раз отшучивался и говаривал то: «Я мужик, но особой породы», то – что от печени единорога происходит, и ни о каковых биографических сведениях тут и речи быть не может. Вот и ныне он, будто бы прочувствовал всё настроение Андрея, но и, угадав его, говорить ни об чём не решался. Мужчина продолжал нервно стряхивать опадавший на пиджак пепел, а после резко поднялся и заходил по комнате.

– Но что же, что же вы молчите! – не выдержал он. – Есть сведения?

В бороде Николая Алексеевича возникла слабым промельком улыбка.

– Есть, но резон ли вам соваться в дело сиё?

Он говорил с явным нажимом на «О», как обыкновенно делали все, долго прожившие в Ленинграде – Андрей знал это, но знал также и то, что Николай вовсе не из этих краёв.

– Расследование ведь уже завершено, и выявлено окончательное заключение. Так что же вам ещё надо от сего? Страна отскорбела. Близкие его – тоже.

Услышав эти слова, Андрей остановился прямо посреди комнаты и отшвырнул от себя прикроватную тумбу. Она с грохотом упала на пол с теми немногочисленными вещами, что были на ней.

– Но вы обещали, обещали! – он осознавал, что ведёт себя, будто обманутый дворовой мальчишка, каковому дали не рубль, а двадцать копеек за службу. Это не могло не вызвать у пришедшего ответной улыбки, и, пускай он и собирался произнести в тот момент ещё что–то, он лишь качнул головою.

– Вы ведь и сами то понимаете, Николай Алексеевич, – успокоившись и уперев руки в спинку кресла, проговорил Андрей. – Следы на шее, кои не соответствуют удушью: ремешок от чемодана был не просто обмотан вкруг её – его будто бы кое–как замотали после, специально, уже после смерти его. Сколько рассказывал друг мой, следователь, у удушившихся он едва–едва спадает с шеи от отёка, а здесь и вовсе находился на подбородке. Далее, – мужчина продолжал нервно расхаживать по комнате, заложив руки за спину, точно разговаривал вовсе не со знакомым ему поэтом, а с представителем правительства. – Высота потолков в «Англетере». Я сам едва смог коснуться их ладонью, а Сергей Александрович, сколь помните, был ниже меня, по крайней мере, на голову. Предположим даже, он встал на стремянку и принялся обматывать себя ремешком, но, позвольте спросить, как же ему удалось дотянуться до трубы? Что за чудодейственная сила подняла его в тот момент вверх? В–третьих... – он помялся оттого, что заметил теперь бледность на лице Клюева. – Что с вами? Вам дурно?

– Продолжайте, – хрипло промолвил поэт, и Андрей, кивнув головою, вновь принялся расхаживать по комнате и вещать:

– Так вот в третьих... Разве не было вам известно, что собирается он издавать свой собственный журнал, и на то ему должны были быть в скором времени выделены средства из гонорара за первый сборник всех сочинений?

– Да... «Россия»... Кажется, именно так он собирался назвать его... – Николай Алексеевич при словах сих нервно ерошил бороду свою.

– И он именно от счастья решился–таки на самоубийство! – почти засмеялся от иронии Андрей, но состояние Клюева мешало ему сделать это. – Я проверил это всё, – Андрей, обрадованный, качнул головою. – Я сам побывал в «Англетере», хотя то и стоило, при известных нам событиях, мне немалых трудов. Узнал, что была–де в номере какая–то рукопись, помимо найденного чистового варианта «Анны Снегиной», но её вынесли вместе с чемоданом. Что была предсмертная записка, написанная кровью – но вовсе не та, что отдал он Эрлиху. Швейцар, бывший там в гостинице ночью, исчез неизвестно куда наутро – его не было ни на похоронах, ни на следствии, ни доселе, как подозреваю я, в жизни... Впрочем, теперь речь не о том. Я пытался выяснить дальнейшие подробности, но разузнал только, что Сергей Александрович и вовсе не числился посетителем гостиницы...

– Ибо жил в техническом номере, – продолжил за Андрея Клюев. – Само уже то, что он жил в «Англетере» – престижно, а с условиями, что ему предоставили – и подавно. Его комната располагалась на первом этаже, почти рядом с выходом...

– О том я и сам имею понятие, – перебил мужчину Андрей. – Теперь скажите мне вот что... Кто заходил к нему ввечеру?

– О, многие! – Клюев даже привстал с места, и на губах его вновь заиграла улыбка. – За те пару дней, что был он в Ленинграде, ему довелось со многими увидеться. Как только поэты, литераторы и даже художники прознали, что его поселили именно в «Англетере», к нему стали приходить часто и много, почти совсем не оставляя в одиночестве, так что, бывало, Сергей и сам принимался выгонять их. Он был слишком сильно поглощён мыслями об журнале, часто виделся с Троцким по сему поводу, который полностью поддерживал его в этой затее. Накануне, вечером 27–го, к нему захаживал Эрлих, со слов которого я узнал, что «Сергей работает не переставая и никого даже и пущать к себе не велит». Вольф Иосифович в дверях столкнулся тогда с неким гражданином в чёрном, чекистом, но не придал тому значения.

«Чекистом, значит, – подумал про себя Андрей, но даже немолчно, на все увещевания Клюева, что те самые чекисты «и ополчились на Серёженьку, как некогда на Лёшу Ганина», принялся отнекиваться, задумчиво покачивая головою. – Н–не–нет, Ганина расстреляли – но расстреляли за иное, совсем не за стихи его, думалось ему. – Ганин всегда был на счету у чекистов как вхожий в «орден фашистов». А Клюев... не знает он силы чекистов... Нет, не знает. И Есенин их силы не знал. Они и вовсе уберегали его, всячески следили за ним, дабы не попался он кому. А вот я силу их в полной мере знаю – и знаю, на что способны люди эти». Но здесь Николай Алексеевич закончил вещать, уткнулся лицом в шапку и стал рыдать. Только сейчас мужчина осознал, что, оказывается, всё это время с его прихода Николай Алексеевич был в том состоянии, когда бледности и сильным пятнам на щеках и под глазами не дано скрыть того, что он вот–вот готов пустить горькие слёзы. Он не успел спешно подбежать к собеседнику и принести ему воды, потому что вспомнилось ему лето в Константиново и живой Сергей, скачущий на лошади, будто мальчишка, едва умеющий отчего–то держать поводья, хотя учились они тому с самого детства. А после, когда он упал в мягкую, душистую от рассвета землю, к нему подбежала Вика, чуть не стала плакать, решив, что падение было смертельным; а он глядел на них издалека, не в силах вымолвить ни слова, потому что толком не знал, что здесь можно сказать – девушка, каковая была ему дорога, и не менее дорогой друг детства, ныне смогли отыскать друг друга в этом мире, где едва ли кому можно доверять. Андрей взъерошил волосы и тяжело опустился на стул, вспоминая, вероятно, теперь день похорон.

– А знаете, что видел я? Того и не под одним следствием не поведаешь, ибо самому до сих пор боязно, – Андрей перевёл взгляд на Клюева. Тот дрожал мелкою дрожью, изредка с силою сжимая зубами гранённый стакан – и тогда в комнате слышалось жуткое «тык–дык–дык», точно кто со всею силою теребил цепочку двери номера мужчины. – Не–ет, н–не знаете! И никто, никто того не знает, и не узнает никогда! Мне и доселе то снится во снах...

– Рассказывайте, – тихо, без просьбы, произнёс Болконский. Клюев ещё некоторое время молчал, глядя на мужчину грустными глазами своими, а потом негромко начал:

– Я заходил к Сергею после Эрлиха. Час был поздний, и я не сомневался, что он давно уже спит, однако же, под дверью полоскою струился слабый отголосок света. Я вошёл, ибо дверь была не заперта, и помялся на пороге – совсем незнакомая компания привечала меня, а Серёжи так нигде и не было. «Где, – говорю я им, значит, – Сергей?» А они сидят за столом, где давеча он работал, смеются, разглядывают меня – все какие–то то ли воры, то ли хулиганы и забулдыги. Сергей был вхож в таковые компании – наполовину бандитские, но всегда держался особняком от них, старался выпить, пошутить – но и уйти сразу же. А здесь они прямо–таки, как саранча – свежие деревья, заполонили весь номер его, и всё шутят, всё об чём–то кричат, курят и пьют, не обращая даже внимания на меня. А когда один из них всё–таки услышал вопрос мой, он засмеялся – грубо, вовсе не по–свойски, принялся крыть матом, а после, сверкнув глазами, молвил: «Ушёл, значит, твой Сергей. И совсем не скоро он вернётся». Запах ото всей этой суматохи шёл не самый приятный – то ли сказывался спирт, то ли кому уже плохо стало. Я и сам начал уже собираться, когда заметил в кровати человека – но повёрнут он был к стене и накрыт одеялами – то ли до сумерти пьяный, то ли покойник. Хотел было возразить что–то на сей счёт, но здесь уж меня приятели Сергея выталкивать начали за дверь и уверять, что, как только вернётся сам Есенин, мало мне не покажется, что я сей пьянке мешаю. Я и удалился».

Андрей молчал. И молчала ночь за окном, что уже начинала понемногу распускаться из сиреневых поздних сумерек в алое утро. Почти год прошёл с той роковой ночи, а ему всё казалось, что лишь вчера получили они с Викой письмо о смерти Сергея, и лишь вчера попала и она сама под машину — прямо в объятия смерти.

– Расскажу. Всем расскажу об этом, пускай я и не журналист, – Андрей поднялся. Лицо его казалось в утренних сумерках и свете догорающего огарка свечи серьёзным и решительным. – Но изначально Галине Артуровне, ведь кто, как не она, первой должна узнать правду?

Они с Николаем Алексеевичем распрощались тёплыми друзьями, но в совершенно различных чувствах. Тот разговор происходил в ночь на 3–е декабря, а наутро из газет стало известно, что Бениславская застрелилась на могиле Есенина.

18.10.20 – 29.12.20.