Город грез
Я прижимаю кулон ко лбу; он обжигающе холодный. Пытаюсь унять дрожь во всем теле таким способом, думая, что смогу успокоиться. Но сколько бы не старался, мне это удаётся лишь спустя несколько минут. Кажется, будто я тону в больших волнах, намеревающихся залиться мне по самые уши. Я слышу шум извне, но внутри себя слышу лишь пустоту. Сколько себя помню, мне не дает покоя это чувство. В последнее время я постоянно вижу его в своих снах. В последнее время они не дают мне покоя. И, кажется, я знаю причину. Вдох-выдох — это немного успокаивает. Закрываю глаза и мгновенно оказываюсь рядом с ним. Таким радостным, таким моим. Его улыбка всегда согревала мое сердце и до сих пор продолжает это делать. Знаю, люди ждут меня, слышу, как они перешептываются друг с другом, но ничего с собой поделать не могу. Мне нужно чуточку больше времени. Надеюсь, когда они услышат мой рассказ, сами все поймут. Уверен, поймут. Я в последний раз смотрю на кулон в своей руке, целую, а потом кладу обратно в карман. Он всегда рядом со мной. Набрав как можно больше воздуха в легкие, выхожу на сцену, слепящую меня своими яркими лампочками. Сердце стучит в ушах, а ноги еле двигаются. Знаю, что должен это сделать. Сам себя подбадриваю, ведь делал это уже не раз. Ты сможешь. У тебя все получится. Ты справишься... Натянув улыбку, подхожу к микрофону. Всматриваюсь в лица людей, сидящих в зале. Почему-то кажется, они все мне здесь родные. Усмехаюсь со своих же мыслей, и подхожу вплотную к микрофону. Несколько сотен глаз в мгновение ока уставляются на меня. Мне неловко и немного не по себе от такого внимания. Выдохнув, беру микрофон в руки.
— Добрый день! — легкая улыбка трогает мои губы. Приятно видеть заинтересованные лица людей. — Прежде чем начать, хочу сделать небольшое предупреждение... Моя история довольно сложна для восприятия. В ней много боли, отчаяния, обиды и несправедливости. В ней много тьмы, много незаживших ран. Я не знаю, сколько продлится мой рассказ. Если вы считаете, что не сможете выдержать мою исповедь или у вас нет на это времени, прошу — покиньте помещение. — Люди шепчутся, хмурят брови, недоверчиво косятся на меня. Вижу, как несколько человек встают со своих мест и направляются к выходу. Видел это уже множество раз, поэтому ничему не удивляюсь. В зале наступает тишина, как только последний решившийся покидает его. — Остальные остаются? — осматриваю зал, вскидывая бровь. — Возможно, моя история вам совсем не понравится. Она удушающе пугающая. Все еще уверены, что хотите остаться? — снова шепот, и снова несколько человек покидают зал. Остаются самые стойкие. Хотят проверить себя на прочность, а иными словами — просто не верят мне. Я бы тоже не поверил, родись в тот же год, что и они. — Раз все, кто хотел уйти — ушли — начнем. Меня зовут Мин Юнги... Ранее известный как Чумной доктор. Все вы слышали об эпидемии Чумы. Вам повезло — вас она не застала. Наш город пережил её тридцать с лишним лет назад, и пока новые очаги не возникали. Мне хочется поделиться с вами своими переживаниями. Я был в самом пекле, видел своими глазами, как умирали люди. На собственных руках я выносил их из домов. — Слушатели совсем невнимательны. Они обсуждают что-то между друг другом. Не верят мне. Так происходит каждый раз, когда я начинаю свою исповедь, но заканчивается все совсем иначе. Начало и конец... Они противоположны, но всегда одинаковы. Мне даже интересно, какими они будут, услышав мою историю. Явно не радостными, явно не недоверчивыми. — Знаю, вам кажется, все это сказки стариков, придуманные лишь для того, чтобы попугать вас иной раз. Это действительно забавно, — я посмеиваюсь, а люди, сидящие в зале, недоуменно поглядывают на меня. Я выгляжу сумасшедшим, наверно. Но это лишь способ скрыть слезы, рвущиеся наружу. — Итак, раз самые стойкие остались, — я лукаво поглядываю на них. В их глазах все еще отражается недоверие, — я начну свою историю, длиною в вечность. Спросите, почему вечность? Узнаете, когда дослушаете мою исповедь до конца.
На сцену выходит мой помощник, с которым я знаком вот уже двадцать лет. Именно он когда-то, услышав мой рассказ, посоветовал не держать все в себе, а попробовать излить на бумаге. Но сколько бы я не старался, бумага не хотела принимать мои слова. Она рвалась, оставалась белой, и всем своим существом противилась моему рассказу. Может, это был прямой путь к тому, что я имею сейчас. Выступать на публике хоть и было по началу страшно, но успокаивало меня. С каждым разом на душе становилось все легче и легче. И пусть, люди, сидящие в зале, не всегда улавливают моих мотивов, но равнодушными из зала никто и никогда не выходит. Я нашел свое спасение в слушателях, в зале. Этим я довольствуюсь и по сей день. Мне нравится наблюдать за эмоциями, воспроизводящихся на лицах, сидящих прямо напротив меня. Это успокаивает, но в то же время тревожит меня. Я, как человек с довольно-таки большим жизненным опытом, имею право делиться им. По крайней мере я надеюсь на это. Не осуждайте меня за мой рассказ, не осуждайте за то, что я больше не в силах держать внутри себя.
Я начал проводить исповеди пятнадцать лет назад. Это длинный и изнуряющий опыт. Первые попытки были до того смешны, что я не мог даже и до половины рассказа дойти. Знаете, будто вода заполнила все мое тело по горло. Я правда задыхался первые два года. Они были самыми мучительными для меня. Но я решил не сдаваться, шел только вперед. В своих рассказах я возвращался в прошлое, и хоть это и ранило меня с каждым разом все сильнее, но давало такую массивную отдачу, что следующие сутки я из дома не выходил. Спустя пять лет выходить вот так на сцену стало уже тривиальным и ничуть не пугающим. В самом начале всегда страшно... Ведь поколение меняется из года в год, а я остаюсь прежним. Я никогда не был уверен в том, что они заинтересуются моей жизнью. Но видя их взгляд, вслушиваясь в их вопросы, сыпящиеся на меня после окончания исповеди, успокаиваюсь. Они моя поддержка и опора. Вы моя поддержка и опора. Лишь благодаря вам я все еще могу стоять на двух ногах и изрыгать слова из моего рта. Я бы давно уже утонул в своей печали, не слушай меня никто.
— Прежде, чем Мин Юнги продолжит свою исповедь, советую вам посетить буфет на первом этаже и уборную, — согласно киваю, слушая Рина. — Рассказ может затянуться. Этого мы предугадать не в силах. Спустя полтора часа мы вновь позволим вам насладиться едой. Ждем вас через пятнадцать минут.
— Отличная работа, — хлопаю Рина по плечу, когда мы остаемся совсем одни. — Спасибо, мне было это необходимо. — Я нахожу в кармане кулон и сжимаю так сильно, что его края впиваются в мою ладонь. Мой мальчик всегда рядом со мной.
— Знаю, как тебе сложно начинать, — кивает Рин. — Не переживай, они все поймут.
— Я чувствую...
— Не думай об этом, — перебивает Рин. — Может, все еще обойдется.
— Ты знаешь, я только этого и жду, — в груди щемит так сильно, что черные пятна гуляют перед моими глазами. Сложно говорить о таком, но это правда. Последнее время я только и делаю, что жду, когда это произойдет.
— Не говори так, — в глазах Рина такая глубокая печаль, что мне хочется отвернуться и никогда не смотреть на него. Рин стал тем, кто помог мне собраться воедино. Наша дружба не угасает вот уже двадцать с лишним лет.
— Они скоро придут, — пытаюсь развеять обстановку. Но каждый из нас чувствует давление, словно что-то прижимает к деревянному полу. Мне рядом с ним легко, но и сложно. Рин понимает это, поэтому ничего не говорит и лишь согласно кивает. Прости, Рин. Прости, но ты навряд ли услышишь мои извинения. Они тебе и ни к чему. Надеюсь, мы еще увидимся.
Спустя пятнадцать минут зал со скоростью улитки заполняется людьми. Кажется, их стало немного меньше. Возможно, это действительно так, но я ничуть не расстроен сей фактом. Хочу, чтобы мою исповедь слышали лишь те, кто действительно в ней заинтересован. Я вижу, как их глаза постепенно наполняются интересом. Это уже что-то. Маленький шаг вперед. Рин уходит со сцены, оставляя меня наедине со слушателями. В зале приглушается свет для создания уютной атмосферы — будто мы сидим в теплой квартире на мягких креслах, освещенные только настольной лампой. Как зрители проникаются мной, так и я ими. Мне хочется сделать все для того, чтобы они чувствовали себя комфортно, находясь рядом со мной.
— Ну что, — я тепло улыбаюсь им. Пытаюсь всмотреться в каждое лицо. Это довольно-таки сложно сделать, но несколько лиц мне все же удается разглядеть в мельчайших подробностях. Они действительно заинтересовались моим рассказом, и я очень рад знать об этом. Люди должны услышать правду, должны помнить тех, кто в страшных муках покинул нашу бренную землю, — начнем...
***
Лондон. 8 апреля 1665 год. За три месяца до начала эпидемии бубонной чумы в Лондоне. Поезд подъезжает к перрону в 11:45 утра.
Тихий стук колес окутывает дымкой умиротворенности. Я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из вагона: дребезжание чайной ложки о кружку, забытою мной на столе, обрывистые голоса молодоженов, детский смех, шелест страниц газеты или книги и, наконец, гудок поезда, оповещающий о прибытии в Лондон. Мигом вскочив с койки, судорожно собираю вещи в толстый чемодан. Еле как закрыв его, направляюсь к двери. Не в первый раз я оказываюсь в чужом городе, но это всегда волнительно. Сколько бы я не путешествовал, каждый город по-своему красив, по-своему заставляет мое сердце стучаться быстрее. Переступив порог вагона, спускаюсь по лестнице и сразу оказываюсь в пасмурном городе. В Лондоне я впервые, поэтому не предполагал, какая погода встретит меня сегодняшним утром. На улице не так уж и холодно, но ветер сквозит со всех сторон, окутывая своими щуплыми руками, зарываясь костлявыми пальцами в волосы. Ежусь, сильнее укутываюсь в шарф, и быстрым шагом отправляюсь прочь с перрона.
В Лондоне высокие здания, красивые многоэтажки и многочисленное количество людей. Все куда-то спешат, тащат на себе ворох вещей, окидывают друг друга взглядом и лишь кивают головой в знак приветствия. Наблюдать за этим — сплошь разочарование. Я приехал отдохнуть, обрести новые узы, но, кажется, в этом городе время течет в удвоенном темпе, не позволяя людям даже поговорить. Это было первое впечатление о городе, но, как правило, первое впечатление всегда ошибочно.
Увидев карету, машу рукой кучеру, чтобы подождал меня. Лошадь, несущая ее, угольно-черная, как и одежда на кучере и сама карета. Взглянув на них, мне рьяно захотелось прокатиться верхом. Слышал, в Лондоне есть большой ипподром. Завтра посещу его — иначе не усну, пока не исполню свое желание. Пару раз я катался в детстве. Тогда меня учил ездить верхом отец. С тех пор я ни разу не садился на лошадь. Я и забыл, как сильно любил лошадей.
Затащив тяжелый чемодан от избытка в нем книг, сажусь в карету. Кучер — молодой человек, тридцати шести лет. У него светлые глаза, а черная цилиндрическая шляпа прикрывает светлые кучерявые волосы. Как только я сел, кучер улыбнулся и не переставал глазеть на меня.
— Куда держите путь? — как только дверь закрывается, кучер сжимает бока лошади и та, со ржанием, пускается медленными шагами по улицам Лондона.
— Риджент-стрит, — озираюсь по сторонам, и чуть ли рот не открываю от удивления. Я был наслышан о Лондоне, но то, что предстало передо мной выходит за рамки всех тех разговоров. Кучер, увидев мое растягивающееся в восторге лицо, тихо смеется, кивнув головой.
— Вы недавно приехали? — у кучера приятный голос. Словно вымазан тончайшим слоем сладкой облепихи. Он ласкает слух, призывает молча слушать его. В Лондоне удивительные люди — я это понял лишь по одному только кучеру.
— Да, — перестаю лицезреть улицы, а вместо этого теперь осматриваю молодое лицо. В нем нет чего-то выдающегося, аристократии и какой-то набожности. Передо мной здоровый молодой человек, но, кажется, именно своей простотой он притягивает взгляд.
— Вы не англичанин? — скорее утверждает, чем спрашивает.
— Да, я кореец, — удовлетворенно улыбаюсь. Я чистокровный кореец.
— Приятно видеть в этом огромном городе не только европейцев, — кивает кучер. — На Риджен-стрит есть хорошая гостиница. Она невысокая — всего два этажа, но в ней есть все необходимое, и берут не так дорого. Вы, наверно, туда и держите путь?
— Да, я услышал о ней от моего знакомого, а его вкусам я доверяю. Поэтому не раздумывая решил поселиться именно в нее.
— Устраиваетесь на работу? — кучер тянет поводья на себя, умеряя пыл гнедого коня. Приехали.
— Отдыхаю, — в моих глазах искорки сияют, а мой смех разносится по всей карете.
— Это тоже хорошее дело, — улыбается кучер и, встав на ноги, помогает вытащить мой чемодан. — Всего вам доброго. Надеюсь, мы еще встретимся.
— Спасибо, я тоже на это надеюсь, — машу ему на прощание рукой.
Первые, кого я вижу, проходя вдоль улицы, трех разношерстных уличных музыкантов. Перед ними стоит небольшая коробка, куда люди кидают монеты. В данный момент они только разговаривают друг с другом. Меня удивил их цвет волос: у одного они голубые, у второго рыже-желтые, а у третьего красно-каштановые. Рыжий и красноволосый, видимо, не совсем справились с задачей окрашивания волос. Они у них прокрашены какими-то пятнами, выбивается натуральный цвет волос. И лишь парень, с небом вместо волос, стоит в тени здания, наблюдая за двумя парнями. Лишь у него волосы полностью окрашены в голубой. Это настолько поразило меня, что на минуту я забыл как дышать. Я видел много людей, но людей, с таким цветом волос вижу впервые. Интересно, как они добились такого цвета. И красный, и рыжий — это не те цвета, что встречаются у людей. Рыжий встречается, но не часто, а красный и голубой — это так необыкновенно и загадочно, что мне захотелось подойти и ощупать их. Может, это просто иллюзия, может, мне все это приснилось. Однако, заметив мою одинокую фигуру, парень с рыжими волосами радостно улыбается и в следующий миг оказывается напротив меня.
— Добрый день, вы только что приехали? — он радостно улыбается, поглядывая на мой тяжелый чемодан. Красноволосый и голубоволосый подходят к нему. Парень с голубыми волосами одергивает рыжего, недовольно косясь на него.
— Добрый, — мне так хочется улыбаться, что сам не осознаю, как губы растягиваются в широкой улыбке. — Да, только что.
— Здорово, — рыжеволосый хлопает в ладони, поглядывая на красноволосого парня. Тот согласно кивает, но ничего не говорит. — Меня зовут Чимин. Это, — Чимин указывает на парня с красно-каштановыми волосами, — Чонгук, а рядом с ним Тэхен.
— Извини, но у меня к вам вопрос, — кажется, они поняли, что именно меня интересует, потому что Чимин хватается за волосы и весело улыбается. — Как вы это сделали?
— Это... — Чимин заговорщицки шепчет мне на ухо, — волшебная трава.
Ага, волшебная трава. Хна дает рыжий оттенок, марена красильная или кореопсис красильный — красный оттенок, а вайда красильная, либо индиго — синий. Но каким именно способом они смогли сделать из этих растений средство для окрашивания волос, остается для меня загадкой.
— Вон оно что, — тяну я, прикрывая рот кулаком, который прячет в себе мой смех.
— Вы не из Лондона? Собираетесь заселиться в гостиницу? — Чимин очень любопытный, но, честно говоря, мне очень приятно такое внимание. По приезде в Лондон я и не надеялся найти здесь с кем-либо связь. Но эти три музыканта так отличаются от остальных, что мне хочется узнать их лучше. Думаю, в скором времени у нас будет время узнать друг друга.
— Да, — я тащу чемодан, а Чимин бежит со мной рядом.
— Вы потом выйдете? — Чимин озирается на Тэхена с Чонгуком, но шаг не убавляет и не перестает бежать рядом со мной.
— Да, нужно кое-куда сходить.
— Куда? — Чимин останавливается, всматриваясь в мое лицо.
— Много будешь знать — рано состаришься, — я треплю его по волосам и продолжаю путь. Чимин кричит, что мы еще встретимся и бежит к Тэхену с Чонгуком.
— Извините, он всегда такой, — я вздрагиваю, когда слышу рядом с собой голос Чонгука. И когда он только успел подойти. Я даже не слышал звука его шагов. — Чимин любопытный, а еще он любит заводить новые знакомства.
— Ничего страшного, — я треплю Чонгука по макушке. — Еще увидимся, — кивнув ему, открываю дверь небольшой двухэтажной гостиницы.
Внутри гостиница увенчана цветами в горшках. С потолков свисают небольшие шарообразные светильники. По недлинному коридору простирается узкий темно-зеленый ковер с красными вышитыми узорами по бокам. На ресепшене меня встречает молодой человек, представившийся Намджуном. С ним у нас сразу заладился разговор. Он рассказал, что работает здесь три года. Спросил, не видел ли я уличных музыкантов. Оказывается, он их знает. Они часто зависают рядом с его столом, разговаривая о разных вещах. В основном, Чимин. Я рассмеялся, сказав, что именно Чимин первый подошел ко мне. Намджун не удивился. Мы с ним проговорили почти час. Я и не заметил, как быстро время пролетело. Извинившись и сказав, что меня ждут дела, получил от него ключ в свой номер, располагающийся на втором этаже. Намджун сказал мне, это один из самых лучших номеров в их гостинице.
Лестница на второй этаж крученая, изогнувшаяся, словно змея. Тонкие металлические перила, напоминающие серебро, увенчаны вьющимися узорами. На втором этаже располагается пятнадцать номеров. Мой находится почти в конце коридора. Пройдя по такому же темно-зеленому ковру, останавливаюсь напротив двери, с номером девятнадцать. Рука слегка вздрагивает, когда я вставляю ключ в замочную скважину. Волнительно видеть один из лучших номеров гостиницы. Но Намджун не обманул: в номере имеется собственная ванна и небольшой балкон, выходящий на задний двор, вид из которого открывает взгляд на изящный сад. Здесь пусто и тихо, лишь иногда проходят люди. Из моего номера не видно главной улицы — шум не будет доходить до моего слуха, что очень радует меня, ведь я сплю чутко. Возле стены расположилась кровать, а посредине номера находится письменный стол. Рядом с ним, по другую сторону от кровати, стоит деревянный шкаф. Окна прикрывают толстые синие шторы, а на полу постелен такого же цвета мягкий ковер.
В ванной комнате располагаются две небольшие тумбочки, открыв которые, обнаруживаю средства для купания и банное полотенце. Сама по себе ванна небольшая, с закругленными бортиками и позолоченными ножками. Если постараться, можно уместиться в ней полностью, учитывая мой невысокий рост. На стене висит овальное зеркало с серебристой окантовкой, позволяющее рассмотреть свое лицо.
Я доволен этим номером. Здесь все под рукой, и весьма уютно. Мягкий ковер так и манит зарыться в него голыми ступнями, что я и делаю, присаживаясь на кровать и открывая свой тяжелый чемодан. Выуживаю из него несколько десятков книг. Моя профессия никак не хочет меня отпускать. Это стало делом привычки — брать с собой тонны книг по анатомии, ботанике. И хотя в данный момент я нахожусь в отпуске, врачевать я не перестану. Поэтому, разложив книги по полкам, а одежду повесив на вешалки, беру с собой документы и отправляюсь в Лондонское посольство.
В посольстве, кажется, день идет за два. Куча народу снуют, словно муравьи. Меня приняли чуть ли не сотым по списку. В посольстве я сообщил о своей профессии доктора, предложив свои услуги, если таковы пригодятся. Мне выписали справку, дающую право без какого-либо согласия извне проводить все необходимые операции по восстановлению здоровья жителям Лондона. Надеюсь, она мне не пригодится.
Из посольства я вышел уже вечером. Вся волокита затянулась на пять долгих часов, хотя мне казалось, прошел только час. Вновь навьюченные жители идут с работы, неся на своих хрупких плечах бремя. Мне повезло — могу позволить себе проваляться целый день в кровати, или прогуляться по Лондонским улицам. Люди же, живущие здесь, практически не видят жизни, полностью отдавая свой труд городу и стране. И я такой же. Именно поэтому, не смея скрывать свою профессию, обратился в посольство. Ну, пора домой. Мой живот не видел еды с того момента, как нога ступила с поезда, и дает о себе знать. Благо недалеко от гостиницы располагается небольшой рынок.
На рынке все еще есть народ, но уже не так много, как днем. Здесь все пропахло свежим запахом выпечки и свежеприготовленной буженины. Взяв ее, пирог с цедрой апельсина, яблоки и чай, отправляюсь в гостиницу, где уже вижу, как буду это все поедать.
— Долго ты, — Намджун стоит облокотившись рукой о стол, внимательно читая вечернюю газету.
— Я сам не думал, что настолько задержусь, — и правда, время пролетело незаметно.
— Не видел Чимина, Тэхена и Чонгука? — Намджун вынимает из-под стола пакет с продуктами.
— Кажется, они были за углом, — я не понимаю, что Намджун хочет от меня.
— Передай им, пожалуйста, — он передает мне пакет. Я удивлен, но принимаю его в руки. Я и не знал, что Намджун кормит их. Это очень мило с его стороны. Если честно, впервые вижу таких людей. Обычно им нет дела до других, но Намджун заботится об этой детворе, хоть они и не считаются ему родственниками. Они вообще ему никто, если так подумать.
— Я тоже кое-что прикупил, — поднимаю свой пакет на уровень груди, чтобы Намджун смог разглядеть. — Скоро ты заканчиваешь?
— Полчаса, — взглянув на время, отвечает Намджун.
— Присоединяйся к нам. Мы будем в моем номере, — в комнате я оставляю два пакета с продуктами, вновь спускаюсь вниз и, выйдя на улицу, сразу натыкаюсь на музыкантов.
— Вы вернулись, — Чимин озаряет меня своей широкой улыбкой. Тэхен стоит позади него, а Чонгуку, кажется, ни до чего нет дела.
— Пойдемте кушать, — разворачиваюсь и слышу, как три пары ног устремляются за мной. С этими тремя мне все время хочется улыбаться.
Зайдя в гостиницу, они здороваются с Намджуном, а затем поднимаются за мной на второй этаж. Тэхен так восторженно вздыхает, увидев мой номер, что я вновь улыбаюсь. Интересно, где они живут, раз от таких простых вещей приходят в восторг.
Чимин сразу подходит к полке с книгами, принимаясь изучать их содержимое. Чонгук становится возле балкона, взглядом прося меня выйти на него. Я согласно киваю, а он, пройдя внутрь, так и остается там стоять. Думаю, Чонгук любит все красивое. Вид на розы с моего балкона заставляют его перестать дышать на некоторое время. Эти парни удивительны, и мне только предстоит узнать их получше.
Тэхен нерешительно проходит внутрь, сжимая в ладонях края рубашки, которая ему чуть велика. Он тихо садится на кровать, рассматривая мою комнату изнутри.
— Кем вы работаете? — уставляется на меня Чимин, не выпуская толстую книгу по медицинской науки из рук.
— Я доктор, — Чимин кладет книгу на место, подходит ко мне и садится за стол. Чонгук возвращается с балкона, а Тэхен подвигается чуть ближе.
— Вы приехали лечить кого-то? — Чимин кладет себе на тарелку отрезанный кусок буженины. Чонгук следует его примеру, а Тэхен так и остается сидеть на месте, даже не прикоснувшись к тарелке.
— Кушай, — я кладу мясо на тарелку и подвигаю ее Тэхену. — Нет, — отрицательно мотаю головой. Чимин и правда очень любопытен, но это ничуть меня не тревожит и не нервирует. Чимин любит познавать мир, познавать новых людей и, честно говоря, мне нравится в нем это. Чимин любопытен, весел, доброжелателен. Чонгук замкнутый, в нем есть свой стрежень, который он прячет под толстым панцирем, показывая это лишь Чимину и Тэхену. Чонгук словно совсем уже взрослый. Есть в его взгляде какой-то проблеск стальной силы. Тэхен немногословен, тих и весь в себе. Он будто прячет что-то, боится упустить и открыть это чужому человеку — мне. Тэхен какой-то неземной. Он с первой встречи удивил меня своим цветом волос, но сейчас, присматриваясь к нему все сильнее, понимаю, что он и правда будто с небес спустился. Тэхен зажатый, но в нем весь мир, который, надеюсь, я смогу увидеть, смогу раскрыть его, словно книгу, спрятанную под толстым слоем земли, дабы ее никто не нашел. Они все втроем такие разные, но их объединяет их любовь к музыке. Интересно, они родственники? — Я путешествую.
— Вы путешествуете? — Чимин даже перестает поедать мясо и уставляется на меня, расширив глаза. Тэхен молча посматривает на меня, а Чонгук продолжает есть, будто он каждый день слышит о путешественниках. Но я вижу, что и ему интересна моя жизнь. — Расскажите, — просит Чимин, подвигаясь ко мне чуть ближе и хватает Чонгука за руку, отбирая у него столовый предмет, которым он ел. Чимин всем своим видом показывает, чтобы Чонгук слушал меня.
— Я путешествию три года... — начинаю рассказ о местах, где за все это время успевал побывать. Парни слушают меня внимательно, улавливают всю информацию, переваривают и счастливо улыбаются. Кажется, у них нет возможности путешествовать, поэтому они стараются в уме представить все те картины, которые я им преподношу. Глаза Чимина сияют ярче золота, Чонгук слегка улыбается, а Тэхен сидит с открытым ртом. Мне так радостно на душе от этих трех слушателей. Они так искренне, так очаровательны в своем неведении о мире. Мне хочется рассказать им больше, поделиться всеми знаниями, которые у меня только имеются. Так рьяно меня никто еще не слушал. Это согревает мое сердце. Теперь я знаю, что не зря приехал в Лондон. И хотя этот город омрачил меня в самом начале моего путешествия, но теперь я вижу другую его сторону. Сторону, где существуют такие простые люди, но которые хотят прикоснуться к чему-то прекрасному, сказочному. К чему-то, что никогда не было ими видимо. — Вы братья? — Не удержавшись, задаю интересующий меня вопрос.
— Да, мы братья Чон, — уверенно заявляет Чонгук.
— Но мы не родные... — тихо добавляет Тэхен.
— Но наши узы крепче, чем у родных. Хоть мы и не родные, но наша связь нерушима. Лишь только втроем мы создаем надежную телегу с четырьмя колесами. Не будь кого-то из нас — она бы стала трехколесной и никуда негодной, — я обомлел от слов Чимина. У меня нет родных братьев и таких близких друзей. Я никогда не имел крепких уз с кем-либо. И сейчас, слыша это от них: от неродных братьев, от братьев не по крови, а по велению жизни, мне становится так отчаянно невыносимо. Как они нашли друг друга, как смогли создать маленькую семью. Они еще так юны, но так взрослы. Мне хочется узнать их историю, собственными ушами услышать ее. Каким именно образом они стали единой телегой.
— Почему вы стали уличными музыкантами? Как вы встретились? — возможно, я задаю щепетильные вопросы, но я правда хочу услышать эту невероятную историю. Что-то подсказывает мне — она будет сложна для меня. Но какой бы она ни была, я должен знать. — И где ваша родня?
На один миг в номере становится тихо. Тэхен смотрит на скатерть, разглядывая узоры, Чонгук смотрит в окно, а Чимин грустно улыбается, собираясь с мыслями.
— Мы встретились в приюте, — тихо говорит Чимин, сжимая в ладонях края рукавов рубашки. — Чонгука подкинули, когда он был еще совсем младенцем. Он не помнит своих родителей, не знает своей родни. У Чонгука никого не было до нас. Я сбежал из дома из-за отца. Думал, в приюте будет легче, — он хмыкает, будто оспаривает свои же слова. — Отец избивал нас с матерью, поэтому одним прекрасным днем я сбежал в приют. А Тэхен...
— Я попал туда в возрасте десяти лет, — Тэхен, наконец, отрывает взгляд от скатерти и устремляет на меня омут печали, заполняющий его глаза. В нем можно утонуть, можно захлебнуться и никогда не вынырнуть обратно. Я держусь. Смотрю на него благоговейно, пытаясь показать, что справлюсь. Мне они могут довериться. Так же, как они доверяют Намджуну. — Моя мама умерла, когда мне было десять. Кроме нее у меня никого не было.
<i>*flashback*</i>
Тэхен сидит на высокой кровати, отсутствующим взглядом смотря на воспитательницу из детского приюта в темном одеянии, собирающую его вещи в чемодан. В доме так тихо никогда не было. Прошло не так много времени со смерти матери, но Тэхен, после похорон, потерял счет времени. Он целый день лежал на кровати в той же самой одежде, в которой был при провождении матери в последний путь. Воспитательница так и нашла его на кровати. Теперь же она собирает его вещи, а мальчик смотрит на нее. Нет. Сквозь нее. Пухлые пальчики перебирают счеты, оставленные матерью. Здесь все напоминает о ней. Поэтому Тэхен, не противясь, берет руку воспитательницы и уходит из дома в новый. Там, где его ждет будущее. Туда, где ему придется рано повзрослеть. Где не будет тепла, исходящего от матери, не будет заботы, доброжелательности. Тэхен еще ничего не понимает. Не понимает, куда его ведут и зачем. Что с ним будет. Тэхен всего лишь хочет перестать видеть то, как тело матери помещают в гроб, а затем закапывают в землю.
Путь до приюта — словно ступаешь обнаженными ногами по гвоздям. Каждый шаг дается неимоверно сложно. Тэхен оттягивает его, замедляясь, но воспитательница упорно тащит его за собой, дергая за руку. Тэхену хочется кричать, хочется увидеть мать, но сам себе дал обещание: он будет молчать. Что бы не происходило, Тэхен будет молчать. Ему дали второй шанс. Без приюта он бы и недели не протянул, а государство преподнесло ему подарок, взяв его жизнь под свою опеку. Мальчик не смотрит назад, не пытается запомнить вид своего дома. Он смотрит под ноги, плетущиеся за воспитательницей. Пиная камни, Тэхен выпинывает из своей жизни прошедшие годы, чтобы никогда к ним не возвращаться. Не помнить, что такое жить с матерью. У Тэхена новая жизнь. Тэхен теперь сам за себя. Никто не утрет его слезы, никто не погладит по голове, узнав о его успехах, никто не будет дуть на рану, когда он содрет кожу с коленей при падении, никто не поцелует на ночь, не расскажет сказку, не споет песню. Тэхен теперь сильный. Тэхену теперь десять лет, умноженных на два.
Тэхен не успел разглядеть внешний вид приюта — он смотрел себе под ноги и поднял взгляд лишь в тот момент, когда воспитательница завела его внутрь. В приюте было еще три воспитательницы. Та, которая привела Тэхена, оставила его одного, устремившись внутрь. Пока она перешептывалась с еще двумя воспитательницами, поглядывая на мальчика, к нему подошла полненькая женщина, в такой же одежде, что и у той, которая привела Тэхена. Женщина, покачав головой, присела рядом с Тэхеном. Взяв его маленькую ладошку в свою шершавую руку, заглянула в глаза, которые Тэхен упорно прятал.
— Ты здесь новенький, — произнесла женщина скрипучим голосом, который заставил мальчика вздрогнуть и устремить взгляд на нее. — У нас не принято стоять так долго на пороге. Если думаешь, что с тобой будут сюсюкаться лишь потому, что ты стал сиротой, ты сильно ошибаешься. Здесь ни у кого нет родителей. Ты не единственный, кто потерял кого-то. Не стоит делать такой несчастный взгляд, мой мальчик, здесь свои правила, которым ты обязан подчиняться. Это все ты усвоишь чуть позже. А пока, — женщина берет тэхенову руку в свою, — пройдем внутрь.
Тэхен вновь плетется, только теперь уже не по улицам, а по твердым половицам, поскрипывающим при каждом шаге. В приюте нет ничего выдающегося: маленькая кухня, где работает одна повариха, небольшая раковина и туалет, и, наконец, комната, разделенная на две половины, одна из которой служит местом сна, а вторая — местом игр и занятий. Чемодан Тэхена сразу куда-то утащили, и он даже не успел взять из него хоть какие-то вещи. Все, что принадлежит Тэхену, теперь принадлежит приюту. Он, спустя время, увидит свои вещи на чужих телах.
Около стены, где оставила его воспитательница, скромно расставлены деревянные стульчики. Посередине стоит небольшой стол, а около окна стоит небольшой ящик с различными игрушками. Остальные дети увлеченно чем-то занимаются: играют, рисуют или просто сидят.
Тэхен облюбовывает один из стульчиков. Здесь ему никто не знаком и не мил. Дети даже не обратили на него внимания, когда воспитательница привела его. Тэхен не хочет здесь оставаться. Ему тут совсем не нравится, но и идти больше некуда. Ему нужно привыкнуть, нужно начать жить заново, снова дышать.
— Ты новенький? — рядом с Тэхеном садится светловолосый мальчик. Тэхен лишь украдкой взглянул на него. Но ему стало приятно, что хоть кто-то интересуется им. Ему ведь казалось, что он так и останется один, хотя надеялся, что здесь он найдет тех, кто будет заботиться о нем.
— Да, — Тэхен кивает головой и, наконец, смотрит на мальчика, сидящего рядом с собой. — Ты давно здесь?
— Год, — пожимает плечами мальчик. — Меня Чимин зовут. А тебя?
— Тэхен, — Чимин хватается за его руку и крепко жмет, будто совсем уже взрослый. Впервые с момента смерти матери Тэхен смеется. Так заливисто, так по-настоящему, что Чимин начинает широко улыбаться.
— Ты миленький, — Чимин присматривается к Тэхену, а он смущенно улыбается, опуская взгляд в пол.
Тэхену понравился Чимин. Он так увлеченно рассказывает различные истории, что Тэхен не хочет, чтобы он останавливался. Они много болтали, смеялись. Тэхен, наконец, смог почувствовать себя здесь в своей тарелке. Отныне ему ничего не страшно. Теперь у него есть Чимин, который стал ему старшим братом с самого начала. Чимин рассказал Тэхену о правилах приюта: подъем в шесть утра, а завтрак через десять минут. С момента подъема нужно успеть умыться, одеться и сесть за стол. Не успеешь — не получишь завтрак. Затем у них утренняя прогулка, которая не отменяется даже в суровый зимний холод, лишь только в сильный ливень. После прогулки дети занимаются чтением, математикой. Затем они обедают. А после обеда у них есть немного свободного времени, как сейчас. Ты можешь играть или рисовать, можешь сидеть, разговаривать, петь. Есть лишь единственное правило во время свободного времени — не мешать другим ребятам, не ввязываться в драки и ругань. После свободного времени дети должны помогать воспитательницам: полоть, сажать овощи в огороде, мыть полы или окна, натаскать дров. Дел много. После всех занятий дети ужинают, если повезет, если нет, ждут восьми вечера, а потом ложатся спать. Дети в приюте живут от сна до сна.
Тэхена от разговоров с Чимином отвлекает посторонний шум, вдруг резко ворвавшийся внутрь приюта извне. Вздрогнув, мальчик видит, как две воспитательницы тащат темноволосого мальчика с двух сторон. Он брыкается, упирается ногами, но его толкают так сильно, что он падает на пол.
— Кто это? — шепчет Тэхен Чимину на ухо, наклоняясь к нему ближе.
— Это Чонгук, — тяжело вздыхает Чимин. — Снова что-то натворил.
— Ты его знаешь? — Тэхен видит, как Чонгука вновь подхватывают с двух сторон и ставят на ноги.
— За непослушание будешь стоять голыми ступнями на сушеном горохе в течение часа, — чеканит одна из воспитательниц.
Чонгук даже глазом не моргнул. С тех пор, как мальчика завели внутрь, он не проронил ни слова. Не протестовал, не плакал и не умолял отменить наказание. Чонгук послушно следует за воспитательницами в угол комнаты, где на пол высыпают сухой горох. Тэхен видит, как Чонгук, не поморщившись, становится голыми ступнями на твердый горох. Даже в такой момент он молчит и стойко переносит наказание.
— Это больно? — спрашивает Тэхен нового друга.
— Да, — Чимин с сожалением смотрит на Чонгука. Он знает, что тому не нужна жалость, но не перестает смотреть на него сожалеющим взглядом.
— Ты откуда знаешь? — Тэхен замечает взгляд Чимина и догадывается, что они с Чонгуком, видимо, близки. — Вы дружите?
— Когда-то и я так стоял. Больше не хочу.
— За что?
— Уснул на чтении, — грустно улыбается мальчик. — Тогда я простоял полчаса, но после этого мои ноги так сильно болели, что я еле волочил их до постели. Чонгук сильный.
— Вы дружите? — Тэхен бы хотел быть таким же сильным, как Чонгук.
— Мы братья, — говорит Чимин, вновь посматривая на мальчика, стоящего в углу на твердом горохе.
— Братья?
— Да, но мы не родные. Мы правда братья, и пусть у нас разная кровь, но мы горой стоим друг за друга. Хочешь присоединиться к нам? Ты будешь третьим братом.
— А мне можно? — с надеждой смотрит Тэхен. Конечно, он хочет быть им братом. Хочет иметь такую же связь. Тэхен не знал, что приобретет такие связи в приюте, что у него вновь появится семья. Потеряв одну, он смог обрести другую.
— Конечно, — Чимин тепло улыбается и треплет мальчика по макушке.
— Но зачем Чонгук делает это? — не понимает Тэхен. Чонгуку ведь больно. Зачем он лезет на рожон. Тэхену больно смотреть, как Чонгук стоит на горохе. Но даже в этот момент лицо Чонгука не выражает ничего. Он словно нацепил маску, которая срослась с его лицом так сильно, что уже и не отцепишь ее, не задев настоящего лицо. Чонгук сильный, Чонгук другой.
— Он не хочет мириться с здешними правилами, — вздыхает Чимин. — Чонгук думает, он сможет что-то изменить, но этого никогда не произойдет. Все его выходки приводит лишь к его собственной боли, к его страданиям. Сколько бы он не пытался, у него ничего не получается. Здешние устои не изменить ничем.
С того дня Тэхен стал неотъемлемой частью Чимина и Чонгука. Он хотел быть таким же сильным, как Чонгук — противиться правилам, стойко переносить наказания, всем своим существом отражать внутренние распорядки. Он хотел быть сильным, как Чимин — заступаться за своих братьев, лезть на рожон ради них, ссориться с другими, лишь бы защитить их. Тэхен хотел быть похожим на них, но он слишком стеснителен и тих, чтобы стать Чонгуком или Чимином. Тэхен по праву заслужил звание младшего братика, которого нужно защищать, оберегать, держать за своей спиной. И Чонгук, и Чимин всегда к нему относились с нежностью и теплом. Им было все равно что Тэхен не может постоять ни за себя, ни за них. Они сами сильные. Они сами хотели оберегать его от каких-либо угроз. Спустя несколько месяцев и Тэхен привык к этому, прижился к своему статусу в их троице, смирился с ним.
До зимы Тэхен досуществовал благодаря своим братьям. Он выучил все правила приюта наизусть, научился не попадать в передряги, научился смотреть на мучения Чонгука спокойно, смог привыкнуть к жизни в приюте. Вместе со своими братьями они каждый день делились друг с другом своими мыслями и переживаниями. Мечтали уйти отсюда, зажить втроем, стать независимыми. Они каждый день грезили о свободе, о том, как будут подчиняться только себе. Тэхен, не видевший зимние стужи в приюте, не знал, что его ждет. Думал, хуже быть не может. Чимин молчал, а Чонгук и так никогда с ним не разговаривал о сложностях жизни в приюте.
Зима, достигши своего пика морозов, ударила с новой силой по приюту, застудив трубы. Дети были вынуждены по приказу работников приюта выходить на улицу и набирать снег в ведра, а затем ждать, когда он растает. Ребята сидели кучкой, теплом своих тел согревая друг друга. Но даже тогда, сжав зубы, Тэхен продолжал делать все от него зависящее.
Государству было практически все равно на небольшой приют. У него и без него их было отбавляй. Решив, что денег им и так хватит, оно давало их в определенной сумме на полгода. Их едва хватало, чтобы прокормить детей, а еще нужно платить за электричество и воду. В моменты, когда денежных средств оставалось впритык, работники приюта были вынуждены сократить расходы, уменьшив порции еды. Дети кушали два раза в день: завтрак и поздний обед. С голодными желудками они теперь засыпали в семь часов вечера. Жили они так до следующего полугодия, когда государство вновь выделит средства для их проживания. И так каждый год.
Тэхен, Чимин и Чонгук все еще мечтали покинуть приют. Последней каплей для Чонгука стал день, когда он не доел свой обед по причине болей в желудке. Воспитательницы приняли изощренное наказание: вывели его в одном нижнем белье на улицу, привязав к столбу и сказав всем ребятам не кормить и не поить парня сутки, оставили мальчика одного. Чонгук простоял целый день и целую ночь, привязанным к столбу. Завершив наказание, воспитательницы сжалились над ним и дали ему немного каши. Но Чонгуку этого не нужно было. После этого наказания он собрался с Чимином и Тэхеном, сообщил им о своих намерениях сбежать из приюта. У Тэхена были сомнения: он не знал, на что они будут жить, как будут зарабатывать на жизнь. Но Чонгук рассеял все его сомнения, рассказав, что они станут уличными музыкантами. Ведь лучше заниматься любимым делом, зарабатывая на этом, чем продолжать жить в приюте. Единственное, что его беспокоило — жилье. Но теперь Тэхен сказал свое слово. Дом, в котором он жил с матерью, должен был остаться цел. Никто его не продавал, и не имел на это право. Ночью, подождав, пока все уснут, Чонгук, Чимин и Тэхен связали меж собой свои пододеяльники и простыни, привязали один конец к кровати, находящейся рядом с окном, а второй выпустив на улицу. Пробрались они незаметно и без происшествий. Чонгуку на тот момент было пятнадцать лет. И уже в таком возрасте он взял на себя ответственность за жизни своих братьев.
Братья были счастливы, выбравшись из оков долголетних мучений. Но впереди их ждало новое испытание. Дом, в который они направились, бесхозно стоял четыре года. За это время люди успели снести два окна, забраться в дом и вынести оттуда часть вещей. Чонгук заколотил разбитые окна найденными деревянными досками. Чимин с Тэхеном натаскали дров и затопили печь. Ночью, особенно зимой, ветер задувал с щелей, поэтому ребятам было холодно, но они были счастливы — это их дом, к тому же они вместе, а значит, ничего не страшно. Распределив обязанности в их работе, Чонгук с Чимином стали вокалистами, а Тэхен гитаристом. Когда-то мать подарила ему гитару, он учился на ней играть. Благо гитара так и осталась лежать на своем месте, когда Тэхен вернулся домой после приюта. Ему пришлось повозиться, чтобы вспомнить, как играть на инструменте. Но у него был талант, который помогал ему подбирать музыку. Пальцы сами струились по грифу гитары, по струнам, создавая красивую мелодию. Чонгук был так доволен, что начал часто улыбаться. А Чимин просто был счастлив.
<i>*end of flashback*</i>
— Так мы и стали братьями, — подытоживает Тэхен.
Сказать, что я был впечатлен — это ничего не сказать. Пройти через столько трудностей и при этом восстать, как феникс из пепла, нужно иметь такую силу и выдержку. Они были совсем детьми в тот момент, но, тем не менее, став опорой друг для друга, смогли создать свой мир, где правят им только они. Теперь я понимаю, почему они назвали друг друга братьями. Эти узы нерушимы. Я просто восхищен этими детьми. Этими взрослыми не по годам подростками.
— Сколько вам лет? — в данный момент я не знаю их возраста.
— Нам с Чонгуком семнадцать, — говорит Чимин. — А Тэхену шестнадцать. Он у нас самый младший, — парень любовно треплет Тэхена по волосам. — А вам сколько?
— Двадцать пять.
— Вы уже такой взрослый, — восхищается Чимин. — Уже стали доктором в таком возрасте.
— Вам нравится ваша деятельность? — я заметил кое-что странное в них, поэтому пытаюсь подвести разговор к тому, чтобы мой вопрос был не резок, а уместен.
— Очень, — кивает Чимин. Он смотрит на Чонгука, а тот едва заметно кивает головой. Тэхен после рассказа не проронил больше ни слова.
— Вам, наверно, удается накопить не так много денег?
— Да, но мы сводим концы с концами, — кивает Чимин.
— Откуда у вас такая хорошая одежда? — я с первой минуты заметил их опрятную одежду. Рубашки из холщовой ткани, льняные брюки-шаровары, накидки с капюшоном из плотного хлопка. На них нет ни заплаток, ни пыли. Эти вещи новые. Возможно, они не такие дорогие, но и не такие дешевые, чтобы было возможно купить их, зарабатывая деньги их трудом.
— А, это, — тянет Чимин, поглядывая на Чонгука. Он будто что-то просит у него взглядом. — Это все писатель...
— Писатель? — я смотрю на Чонгука с Тэхеном, но их лица по-прежнему спокойны.
— Да, Чон Хосок, — Чонгук тянет веревку с кисточкой на конце, пришитую к вороту рубашки.
— Кто такой Чон Хосок? — я ничего не понимаю. В первый раз слышу это имя. И причем здесь он? Тэхен ни разу в своем рассказе не упомянул его.
— Это местный писатель, — отвечает Чонгук. — Он талантлив, и довольно известен в нашем районе. Он купил нам эти вещи.
— Но почему? Откуда вы его знаете? — может, я лезу не в свои дела, но мне не все равно на этих ребят. Теперь, услышав их историю, я не могу оставить их одних. Хочу стать для них таким же человеком, как Намджун, или даже ближе.
— Он мой парень, — заявляет Чонгук.
— О-оу, — все, что мне удается выпалить. Такого я не ожидал услышать, конечно. Но в следующий момент мой разум затмил гнев, вдруг накрывший меня. — Если он твой парень, почему тогда разрешает тебе работать? Почему не забрал к себе? Почему вы до сих пор стоите на улицах, пытаясь заработать хотя бы одну монетку?
— Это его политика, — спокойно отвечает Чимин на мой запал. — Он считает, каждый сам должен зарабатывать себе на жизнь. Помог он лишь одеждой, а на все остальное мы должны сами заработать. То, что он парень Чонгука, никак не дает ему право сидеть на его шее.
— Это... — я пытаюсь успокоиться. Я бы так никогда не поступил. Я бы не дал им стоять на морозе или в жару. Это неправильно. Его точка зрения мне совсем не ясна. — Я с ним не согласен.
— Это мой парень, — злится Чонгук. — Так что, пожалуйста, не нужно говорить, что вы о нем думаете.
— Хорошо, — я проглатываю свою желчь. — А куда Намджун запропастился? — взглянув на часы, понимаю, он уже должен был закончить свою работу. Встав со стула, подхожу к окну и вижу Намджуна.
— Он опять с Джином, — Чимин становится рядом со мной. Видимо, Джин — парень, стоящий рядом с Намджуном.
— Кто такой Джин? — я вижу, как Намджун притягивает к себе парня за талию.
— Его парень, — хихикает Чимин. Да уж, я это и так понял.
Намджун поднялся через десять минут, а Чимин сразу на него накинулся с претензиями.
— Снова ты с Джином зависаешь, на нас у тебя времени вообще нет. Мы тебя ждем, еда почти остыла, а ты с ним на улице стоишь, — скрестив руки на груди, терроризирует Чимин.
— Ну, прости, — Намджун почесывает затылок.
— Почему его не позвал? — влезаю я.
— Ну, — Намджун неловко смотрит на меня. — Я не думал об этом.
— Я тоже хочу с ним познакомиться, раз уж вы так близки, — подмигиваю я.
Намджун садится за стол, согласившись познакомить нас. Я накладываю ему на тарелку большой кусок мяса. После этого мы все вместе пьем чай, поедая пирог с цедрой апельсина. В Лондоне я обрел новые связи. Причем в первый же день. По приезде я думал, Лондон — серый город, где людям нет дела друг до друга. Но, как правило, первое впечатление оказалось ошибочным.