Глава 16
Весли постигает неудача на новом месте, ибо он не умеет отвечать по уставу. Он читает Екклесиаст и вспоминает клятву, которую дал себе в госпитале
После двухнедельного отпуска я немного ожил, хотя все еще быстро уставал.
Первый день моей службы пришелся на субботу, так что я сразу угодил на смотр. Ротный командир был одет с иголочки и выступал с таким видом, будто он один во всем мире способен раздавить Гитлера. Но вдруг он споткнулся о камешек, и я понял, что это не так. Парень, стоявший рядом со мной в строю, болтал без умолку.
– Погляди на него, – говорил он. – Вот герой так герой. Штаны одни чего стоят. Обрати внимание, как он пыжится. Он гордится тем, что выиграет войну.
Когда ротный командир споткнулся, парень сказал:
– Ну, это со всяким может случиться. На войне такие вещи бывают. Зато как быстро он оправился. Прирожденный полководец! Да этот сукин сын не способен довести вас и до отхожего места! Слабосильная команда! Ублюдок несчастный!
Во время моего отпуска мы с Виктором обо всем переговорили и пришли к заключению, что нам ничего другого не остается, как только терпеть до конца. Мы решили не принимать ничего всерьез, а просто переждать, пока война кончится. Если нас заставят тянуть служебную лямку, мы постараемся себе внушить, будто это происходит с кем-нибудь другим. Во всем этом спектакле – а это действительно спектакль – мы решили оставаться только зрителями: пускай себе молодчики в розовых штанах валяют дурака сколько им вздумается. Они помогают выиграть войну, как умеют, только фронт, на котором они сражаются, не указан на карте и не упоминается ни в каких сообщениях. Да и война эта – сущий ад, и всякий человек заслуживает нежной привязанности своего дядюшки из правления.
Итак, великий полководец открыл смотр своим войскам. А войска эти представляли собой весьма забавную смесь. С одной стороны, там были его друзья, называвшие его по имени. Это были сценаристы, не написавшие ни одного сценария; режиссеры – постановщики, не поставившие ни одной картины; управляющие киностудиями, никогда ничем не управлявшие. С другой стороны, были там и ребята, кое-что понимающие в фотографии и киномонтаже. И, наконец, проектировщики. Как они проектировали использовать меня в этой кинокартине, я не знал, но думал, что из меня сделают то же самое, что из Виктора Тоска: мальчика при конторе, курьера, рассыльного или технического сотрудника – то есть человека, который мог бы перенести с места на место стул или что-нибудь из технического оборудования или просто был бы под рукой, чтобы сделать что-нибудь такое, чего никто из офицеров не осмелится попросить у своих приятелей, когда те заняты созданием учебного фильма.
Что ж, если от меня потребуют, чтобы я выполнял свой воинский долг таким образом, с моей стороны возражений не будет.
Вскоре ротный командир дошел до нашего ряда. Все мы вытянулись в струнку, надеясь благополучно пройти смотр и не получить наряда вне очереди. Командир подошел к парню, стоявшему рядом со мной, и сказал:
– Почему башмаки не почищены?
Парень поглядел было вниз, на ботинки, но командир прикрикнул:
– Прямо перед собой смотреть!
Это было сказано настоящим командным тоном.
Парню не очень-то удалось разглядеть свои башмаки, но все-таки он ответил:
– Я думал, они почищены, сэр.
Ротный командир обернулся к сержанту, и тот сделал пометку против фамилии парня, так что бедняга мог не сомневаться, что получит наряд вне очереди.
Тут командир подошел ко мне.
– Как вас зовут?
– Весли Джексон, сэр.
– Давно в армии?
– Три с половиной месяца, сэр.
– И все же, видно, до вас не дошло, что вы в армии.
Я не понял, что он хочет сказать, и поэтому промолчал, ибо знал, что если начну возражать, то уж непременно получу наряд вне очереди.
– Так как же? – говорит он.
Я решительно не знал, что ему отвечать, и поэтому отчеканил:
– Так точно, сэр!
– Так точно что?
– Так точно, сэр, до меня не дошло, что я в армии.
– Хорошо, отвечайте тогда на вопрос.
– Какой вопрос, сэр?
Теперь-то уж я наверняка попался. Я задал вопрос в строю, в положении смирно – а уж это было последнее дело.
– На мой вопрос, – сказал командир.
– Меня зовут Весли Джексон, сэр.
– Явитесь ко мне в канцелярию после смотра, – сказал командир.
Вот я и достукался. Ничего себе начало! В первый же день! После смотра я явился в канцелярию, и сержант велел мне подождать. Вид у сержанта был усталый, измученный, очень несчастный; я вспомнил, что говорил о нем Виктор.
– Какую я сделал ошибку? – спросил я сержанта.
– Нужно было доложить свое звание.
– Он спросил, как моя фамилия.
– Нужно было доложить свое звание.
Я ждал целый час, и наконец сержант сказал, что я могу явиться к ротному командиру.
– Как являться к начальству, знаешь? – спросил он.
Я сказал, что знаю, подошел к столу ротного командира, стал навытяжку, отдал честь и доложил:
– Рядовой Джексон явился по вашему приказанию, сэр.
Я думал, он скажет «вольно», но он этого не сказал.
– Как это могло случиться, – начал он, – что вы до сих пор не знаете, что вы в армии?
– Я знаю, что я в армии, сэр.
– А звание свое знаете?
– Так точно, сэр. Рядовой.
– А к какому роду войск вы причислены, это знаете?
– Так точно, сэр.
– А в какую часть вы назначены, знаете?
– Так точно, сэр.
– И каковы функции этой части, тоже знаете?
Я не знал, но сказал, что знаю.
Тогда он сказал:
– Не видно по вас, чтобы вы сознавали, что вы в армии. Придется по этому случаю кое-что предпринять. Сержант вам укажет, что именно. Это все.
Я отдал честь, повернулся кругом и возвратился к столу сержанта.
– Пойдете завтра в караульный наряд, – сказал сержант. – Явиться в столовую на развод в четыре утра.
Я промолчал, и тогда сержант добавил:
– Ты только что из больничного отпуска, так что давай пройди в амбулаторию к врачу.
Я пошел в амбулаторию и просидел на скамейке три часа в ожидании. Без четверти двенадцать прибыл военный врач и осмотрел всех ребят, заявивших о болезни. Их было там человек тридцать. Он стал опрашивать одного за другим, кто на что жалуется, но так как он очень спешил, то ему отвечали коротко: «кашель», или «ухо», или «желудок», а один парень ответил так, что доктор ужасно рассердился.
Парень сказал:
– Кошмары.
– Кошмары? – воскликнул военный врач, – Это еще что за выдумки? Марш обратно в свое подразделение. Живо!
Парень поторопился уйти, а врач повернулся к одному из солдат, который ему помогал, и сказал:
– Узнайте, кто он такой. Мы избавим его от кошмаров.
Тут он подошел ко мне. Я ему доложил, что только что вернулся к служебным обязанностям из больничного отпуска после того, как месяц пролежал в госпитале с пневмонией.
– А теперь вы здоровы?
– Не знаю, сэр. Сержант приказал мне показаться врачу.
– Отлично, – сказал он. – Явитесь в свое подразделение.
Я пошел обратно к сержанту.
– Все в порядке? – спросил он.
– В каком смысле?
– Был у врача?
– Я просидел там три часа, – говорю. – Пришел военный врач и спросил меня, как я – здоров или нет, а я сказал – не знаю. Тогда он приказал мне явиться в свое подразделение.
– Так. У врача ты был, – сказал сержант, – Все, значит, в порядке. – Он удивленно и сердито покачал головой.
– А какое мое подразделение? – спросил я.
– Пока не знаю. Ротный командир ознакомился с твоей личной карточкой. Он хочет поговорить с тобой еще раз.
Я хотел было подойти к столу ротного, но сержант меня остановил:
– Погоди, не сейчас. Я скажу, когда он сможет тебя принять.
– Я проголодался, – сказал я. – Можно я схожу пока позавтракаю?
– Лучше подожди, – ответил сержант.
Я сел на скамейку. Немного погодя пришел Виктор и присел рядом со мной. Я рассказал ему, что случилось, а он и говорит:
– Вот сукин сын, вот ублюдок! Я пойду за тебя в караульный наряд, ты еще слишком слаб после болезни.
Но я сказал, что не позволю ему идти вместо меня. Это хорошо, говорю, что я начал так неудачно, потому что мне все равно нужно привыкать тянуть лямку, и, по-моему, чем скорей я начну, тем лучше. Все-таки Виктор спросил у сержанта, нельзя ли ему пойти в караульный наряд, потому что я только что перенес пневмонию, но сержант сказал: нет. Виктор сел на место и стал разглядывать через перила ротного командира.
– Ей-богу, я убью этого сукина сына, – сказал он.
Я засмеялся и напомнил ему, что мы с ним договорились все терпеть до конца, и тогда он сказал:
– Ну хорошо, хорошо, увидимся дома.
Я прождал ротного командира еще час, но тут он встал и отправился завтракать. Сержант сказал мне, чтобы я тоже позавтракал, но не мешкал, потому что, если меня не окажется под рукой, когда ротный командир захочет меня видеть, он очень рассердится. Я на это возразил, что мне полагается на завтрак часовой перерыв, как и всякому другому, но сержант настаивал, чтобы я вернулся как можно скорее. Я хотел было позавтракать в нашей столовой, чтобы посмотреть, как там кормят, но дневальный у дверей сказал, что завтрак от половины двенадцатого до часу, Я ему говорю – еще без трех минут час, но он говорит – уже поздно, и я тогда вышел на улицу и нашел ресторанчик в двух кварталах от нас. Я присел за столик, чтобы позавтракать, но был так зол на свою судьбу и так сильно проголодался, что совсем не мог есть, а только выпил две чашки черного кофе и пошел обратно в канцелярию.
Ротный командир вернулся после завтрака без четверти три. С ним пришли трое других офицеров, все тоже в розовых штанах. Они, как и говорил мне Виктор, называли друг друга по имени и, вспоминая в разговоре разных других счастливчиков, веселились вовсю. Они болтали почти целый час. Сержант только поглядывал то на них, то на меня, а меня прямо тошнило от всего этого. Я ужасно устал, и мне было совсем не весело.
Но вот приятели ротного командира ушли, и я уже думал, что теперь-то наконец отделаюсь, но тут он начал звонить по телефону. Сперва он позвонил своей матери, которая недавно приехала в Нью-Йорк, чтобы быть к нему поближе, и долго с ней разговаривал. Потом позвонил какой-то девушке или женщине, по имени Стелла. Он разговаривал с ней так, как люди его сорта говорят со знакомыми женщинами – живо и остроумно, пересыпая разговор шутками, сплетнями, смехом, – и то и дело повторял: «Послушайте».
Я спросил у сержанта, в котором часу отбой, и он сказал, что в шесть вечера, но сегодня суббота и поверки, вероятно, не будет.
– Мне что-то нездоровится, – сказал я. – Придется, видно, лечь и отдохнуть.
– С чего бы это?
– Я быстро устаю после воспаления легких, – сказал я.
– А где твоя койка?
– Мне еще не назначили.
– Где же ты собираешься лечь в таком случае?
– Дома.
– Дома? – сказал сержант. – Это где же?
– Мы с Виктором Тоска снимаем комнаты в «Большой Северной».
Сержанту это, видно, не очень понравилось, но он, наверно, вспомнил, что все, кому это было по средствам, жили не в казарме, так что он придираться не стал.
– Ладно, – сказал он. – Но чтобы ты мне был в столовой ровно в четыре утра, ни минутой позже, иначе будет считаться самовольная отлучка, а это тебе так легко не пройдет.
– Буду точно, – сказал я. – Можно теперь идти?
– Ты с ума сошел, – сказал сержант. – Конечно, нет. Тебя ротный командир к себе вызвал.
А ротный командир все еще разговаривал по телефону со Стеллой и все уговаривал, чтобы она слушала. «Послушайте, Стелла», – повторял он без конца и смеялся. Я редко на кого-нибудь злюсь, но этого сукина сына я просто возненавидел.
Было уже почти половина шестого, когда ротный командир кивнул наконец сержанту, и сержант мне сказал, что я могу явиться к командиру. Я снова проделал всю эту дурацкую церемонию, и этот человек, который был только что так очарователен по телефону со Стеллой, стал опять ужасно воинственным, готовым встретить грудью немцев. Он ни на минуту не отвлекался от мысли о том, какое трудное время переживает наша страна, с каким страшным врагом приходится нам сражаться и какие тяжелые испытания нас еще ожидают.
– Я просмотрел вашу карточку, – сказал он, – и, говоря по чести, не знаю, на что вы нам вообще нужны.
Я мог бы многое ему ответить, если бы я не был в армии, но я был в армии и поэтому промолчал.
– Полагаю, – продолжал он, – вам известно, что каждый солдат нашей армии готов лишиться глаза, лишь бы попасть в нашу часть, и, надеюсь, вы понимаете, как вам повезло, что вы здесь.
Я не считал, что мне так уж повезло, но держал язык за зубами.
– Ибо, – сказал он, – характер нашей работы здесь таков, что нашим людям даны привилегии, которыми солдаты регулярной армии не пользуются и не будут пользоваться до тех пор, пока их не демобилизуют – если им посчастливится дождаться демобилизации, – надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.
Вот тут-то я и понял, что имел в виду Виктор, когда говорил об угрозах. Люди, которых ротный командир называл солдатами регулярной армии, могут никогда из армии не вернуться, их могут убить, а здесь, на этой службе, всегда есть возможность избежать такой участи, но для этого нужно тянуться вовсю.
– Если хотите остаться у нас, – продолжал ротный, – советую вам проявить себя как-нибудь получше, чем до сих пор.
Он заглянул в мою карточку и перечислил факты, составлявшие мой скромный послужной список.
– В армии три с половиной месяца, – сказал он. – Месяц в госпитале, две недели отпуска. Заслуги не великие, а – как по-вашему?
Убей меня Бог, если я не сказал:
– Так точно, сэр.
Мало того, я почувствовал себя вконец виноватым, что заболел воспалением легких и провел столько времени в госпитале.
Но больше всего мне хотелось уйти поскорее домой и лечь в постель – поэтому, вероятно, я с ним и соглашался.
Все это время, пока он обдумывал, как со мной поступить, он продержал меня на ногах в положении смирно. И не забыл намекнуть на то, что он может сделать со мной, если я не сумею проявить себя получше.
– Я обратил внимание, – сказал он, – что вы прибыли сюда из Калифорнии вместе с рядовым Фоксхолом и рядовым Тоска. Думаю, вы слышали, что произошло с рядовым Фоксхолом.
Я промолчал.
– Ну ладно, – сказал он. – Вы в роте «Д». Вы в общем списке. Если проявите себя хорошо, возможно, что и пробудете у нас некоторое время. Попробуем приспособить вас к нашему делу. Если не подойдете – что ж, я думаю, вы понимаете, что, поскольку вы не писатель, не режиссер и не директор студии, поскольку в области кино у вас нет решительно никакого опыта, мы сможем обойтись и без вас, если придется. А с другой стороны – все зависит от вас самих.
Ей-богу, я даже почувствовал благодарность за его доброту. Какое все-таки сложное существо человек: только что я умирал от усталости и желания лечь в постель, меня прямо-таки тошнило от презрения к этому типу, так он был ничтожен, и вдруг я преисполнился к нему благодарности только за то, что он сказал: «Все зависит от вас самих». Благодарности за признание, что и я к этому делу как-то причастен, что и я – реальная личность. Я даже загорелся желанием отличиться и доказать ему, что уж если мне поручат какое-нибудь дело, так ведь я такой человек, что в лепешку расшибусь, лишь бы угодить кому следует.
– Так точно, сэр, – гаркнул я.
– Ну вот, – сказал он, – обдумайте. Один неверный шаг и – вы понимаете...
Он щелкнул пальцами, и мне показалось – я его понял, однако немного позже убедился, что ничего не понимаю, и разозлился сам на себя, что вообразил тогда, будто понял. Хотел бы я знать, какого черта он имел в виду, когда щелкнул этак пальцами перед моим носом.
– Это все, – сказал он.
Я козырнул, повернулся кругом и подошел опять к сержанту.
– Можно теперь идти?
– Ты должен еще койку закрепить за собой, – сказал он. – Ну да ладно, можешь отложить до понедельника.
Я вышел на улицу и поехал на метро в город. Когда я пришел домой, Виктор уже спал. Вдруг он открыл глаза, но не шевельнулся.
– Убийство! – сказал он и тут же закрыл глаза и опять заснул.
Я взял гостиничную Библию и стал перелистывать и набрел на книгу Екклесиаст, в которой говорится, что все – суета сует. Но, по-моему, тут уж ничего не поделаешь. Раз мы живем, мы не можем не гордиться этим, какова бы ни была наша жизнь. А лев живет, не зная, как он красив. Орел живет, не зная, как он быстр. Роза не знает, что такое роза. Она не гордится благоуханием своим, и смрад ее разложения не угнетает ее.
А человек знает, что такое лев, и орел, и роза. Он постиг все сущее, и при виде упадка и разложения душа его омрачается и слезы выступают у него на глазах.
Знание – вот откуда суета, но это, вероятно, лучше, чем незнание.
Когда я заболел пневмонией, я впервые ощутил близость смерти, и мне это не понравилось. Я никогда еще не болел так серьезно. Болезнь была для меня школой, в которой я постиг бездну горькой премудрости. Японского мальчика, что просиживал возле моей постели, я воспринял как самого себя – безмолвного, терпеливого, страждущего и обреченного. Маленький высохший апельсин, который он мне подарил, был даянием божьим, человек принес его в дар человеку в знак их общности, в знак того, что они ничто перед Богом. В бреду я узнал много разных вещей, которым не научаешься, читая книги, и я дал себе клятву вспомнить о них, когда встану с постели. Слова, которые я слышал во сне, складывались в какую-то могущественную книгу, языка которой я прежде не изучал и все-таки понял: «Живи, да не прервется дыхание твое. Войди в цветущие розами сады, вдохни благоухание царственной розы. Пойди в городские винодельни, выпей чашу пурпурной дурманящей влаги. Да будет рука твоя правая чашей для груди возлюбленной жены твоей. Пальцы левой руки твоей сплети с пальцами ее левой руки, и уста свои сливай с ее устами от вечерней зари до утренней».
Но это не те слова, что я слышал во сне. Это одна шелуха от них. Все же я из числа созданий тщеславных, и быстроту орла, о которой он не знает, я называю своей, и величавость льва, о которой он не ведает, тоже называю своей. Я не одинок во вселенной, я сын многих, брат большинству людей и притязаю на их сестер. Лев не знает меня, но я его знаю. Орел мной не любуется, но я любуюсь орлом. Люди создали меня и забыли, но я помню их. Нужда, страдание, смерть создали их и меня, но мы живем и жить будем. И хотя нет более суетной заботы, чем старание сохранить себе жизнь, это суета благая, ибо она выливается в песню, а волнение плоти моей влекло меня к плоти женской.
И вот, лежа в больнице, на краю смерти в горячечном бреду, я дал себе клятву, что встану с постели и пойду к женщине, и я это сделал, но, увы, мне не так посчастливилось, как я ожидал.