по своим местам..
В коридоре клиники пахло антисептиком и кофе из автомата — странная смесь, которая почему-то всегда заставляла Аню нервничать.
Она сидела на жёстком пластиковом стуле, перебирая здоровой рукой край куртки.
Рядом — Ваня, с телефоном в руках, но видно, что не читает, а просто делает вид.
— Слушай, — сказала она тихо, — а если там рука вообще теперь не сгибается?
— Тогда будем её уговаривать, — ответил он спокойно. — Цветами, шоколадом, массажем.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Она закатила глаза, но чуть улыбнулась.
Когда позвали её фамилию, сердце почему-то дёрнулось — будто не руку снимали, а приговор объявляли.
Комната оказалась слишком яркой. Металл инструментов блестел, врач в перчатках — сосредоточенный, усталый, но уверенный.
— Ну что, — сказал он. — Снимаем ваш гипс, Аня. Осторожно, может быть немного неприятно.
«Немного неприятно» оказалось тем самым медицинским эвфемизмом, за которым скрывалась целая симфония боли.
Когда пила коснулась гипса, звук будто прорезал не только белую повязку, но и нервы.
Она сжала губы, стараясь не дёрнуться.
Ваня стоял рядом, молчал, но держал её свободную руку.
— Всё хорошо, — шепнул он. — Всё под контролем.
Когда гипс наконец сняли, рука казалась чужой.
Синеватая, худая, будто не её. Кожа под ней бледная, неровная, вся в отпечатках ткани.
И боль — тупая, тянущая, как будто кости вспомнили, что им когда-то было плохо.
— Вот, — сказал врач, осторожно осматривая. — Перелом зажил. Но мышцы слабые, движения ограничены. Первые пару дней будет больно. Потом начнётся легче.
Он наложил новую лёгкую повязку, объяснил, как делать упражнения, как следить за рукой.
Аня кивала, хотя почти ничего не слышала — всё внимание было в этом пульсе под кожей.
Когда они вышли, Ваня сразу протянул ей куртку, но сам помог надеть.
— Ну? — спросил он, глядя на неё. — Свобода?
— Если свобода — это когда всё ноет, то да, — ответила она устало.
— Зато теперь можешь чесать себе нос, — подмигнул он.
— Великое достижение человечества.
Они вышли на улицу.
Солнце било в глаза, ветер шевелил волосы, и впервые за долгое время рука была открыта — не в гипсе, не спрятана.
Она осторожно подняла её, попробовала согнуть — сразу вспыхнула боль.
— Ай... чёрт.
— Не спеши.
— Я просто хотела проверить.
— Проверять — это не ломать заново, — сказал он мягко, и взял её за запястье, помогая чуть пошевелить пальцами. — Потихоньку.
Она кивнула, вдохнула. Больно, да. Но теперь хотя бы её рука. Настоящая.
— Хочешь мороженое? — вдруг сказал он.
— Ты серьёзно?
— Конечно. Все герои после битвы едят мороженое.
— Я не герой, я инвалид.
— Герой с льдом. Почти одно и то же.
Он пошёл к ларьку, а она смотрела ему вслед — и впервые за всё это время почувствовала, что внутри чуть теплее, чем снаружи.
Пусть болит. Пусть ломит. Главное — живая.
___
Они сидели на лавочке у клиники. Солнце било в глаза, мороженое таяло быстрее, чем она успевала его есть.
Аня молчала, ковыряя ложкой стаканчик.
— Всё болит, — пробурчала она. — Даже настроение.
Ваня посмотрел на неё, потом чуть улыбнулся:
— Потерпи, Солнышко. Сейчас полегчает.
Она подняла взгляд.
— Что ты сказал?
— Солнышко, — спокойно повторил он, будто это было самое естественное слово на свете. — Потому что ты светишь, даже когда злишься.
Аня смутилась, спрятала глаза в мороженое.
— Дурак.
— Зато твой, — тихо сказал он.
И больше она ничего не ответила — только чуть сильнее улыбнулась, как будто солнце на секунду выглянуло из-за облаков.
_____
Ночь была тихая. Окна полуоткрыты, шторы чуть шевелились от сквозняка.
Аня лежала на боку, уткнувшись носом в подушку. Рука побаливала — но уже не так, как раньше, просто глухо ныла, напоминая о себе.
Ваня лежал рядом, не спал, слушал, как она дышит.
— Не спишь? — тихо спросил он.
— Угу... — простонала она. — Болит немного.
Он подвинулся ближе, обнял осторожно, чтоб не задеть больное место.
— Потерпи чуть-чуть, — прошептал он. — Всё уже почти прошло.
Она ничего не ответила, только глубже вдохнула.
И тогда он тихо добавил, почти шёпотом, будто самому себе:
— Солнышко моё.
Она чуть пошевелилась.
— Что?
— Ничего, — улыбнулся он, прижимаясь лбом к её виску. — Спи.
Она усмехнулась сквозь сон.
— Ну вот теперь точно не усну.
Он засмеялся тихо.
— Привыкай. Я всё равно так иногда буду тебя называть.
— Почему?
— Потому что ты теплая. И потому что без тебя темно.
Она не ответила, но улыбка осталась — даже когда уснула.