Жёлудь раздора

Краткий курс по Быковскому, Максиму. Это был не человек, а живой выброс. Что-то среднее между растением-паразитом и сгустком немытого бессилия. Его биография умещалась в одно слово: опущен. Не в криминальном смысле, хотя и это тоже. Он был опущен самой судьбой, брошен на самое дно жизненного септика и забыт там с пометкой «без перспектив». Он встретился с Валькой, потому что оба они, сбежав от Полицейского Грррра, случайно наткнулись на один и тот же ржавый товарный вагон – последний приют для тех, у кого даже паспорта нет, только апатия и запах.

Тот самый вагон. Сквозь дыры в крыше просачивался свет, серый, как промозглая каша. Валька сидела на ящике из-под гнилых кабачков, тоска её жрала с потрохами. Рядом, у самодельной бочки-буржуйки, в которой тлели две щепки и вечная злоба, коченел Максим Быковский. К нему она приниклась чувствами. Не высокими – низкими, как сам вагон. Это была привязанность выжженной твари к другой твари, потому что кроме них в этом мёрзлом углу мира никого не было.
– Пойду-ка я в Пятёрочку, – хрипло сказала Валька, глядя в пустоту. – Авось, просрочку сбросили. А ты, Максим, будь полезным хоть иногда. Поддерживай костёр в бочке, чтоб горел. А то сдохнем оба, как крысы.
Максим неуверенно пошатнулся на месте – его стандартная реакция на любое обращение. В голове проплыла пошлая, кособокая мысль про Валечку, бочку и то, как бы её «согреть» без всякого огня.
– Ага... – прохрипел он, и это звучало как согласие.
Валька сползла с ящика и поплелась прочь, в царство ценников и надежд на скидку.
---
Пятёрочка. Храм бюджетной благодати. У кассы стоял только Скуф с Пивом, уже на шестой бутылке, лицо – как у разваренного пельменя. Он с пеной спорил с кассиршей Галей, женщиной с душой бухгалтера и сердцем кассирского аппарата.
– Светлое нефильтрованное – вот это культура! – орал Скуф, брызгая слюной. – Это поэзия!
– Моча мамонта! – парировала Галя, не моргнув глазом. – Тёмное фильтрованное – вот это вкуснота! Как тёплый шоколад! Твой светляк – это дерьмо лося в луже! Хотя нет, лосю жалко!
Это переполнило чашу терпения. Для Скуфа это было как плюнуть в алтарь. «Сука, ты мой эль трогаешь?!» – заревел он и, не медля, открыл новую бутылку. Крышка со свистом вылетела и воткнулась Гале прямо в переносицу с таким звуком, будто раскололи орех. Галя рухнула за прилавок, успев лишь подумать, что тёмное фильтрованное ей теперь не попробовать.
Валька, стоявшая у входа, аХуЕлА. В её мире многое было криво, но убийство из-за сортов пива – это был новый уровень деградации. Бездумная ярость, её главный двигатель, вспыхнула. «А-а-а, тварь алкогольная!» – завопила она и кинулась на Скуфа. Не имея навыков, кроме как везде вляпываться, она стала бить по его бутылкам, швыряя их об пол.
Запах разлитого пива, горький и пьяный, понёсся по улице. Он достиг чутких ноздрей Шрека, который копался в соседнем мусорном баке в поисках съедобных объедков. Его зелёное лицо исказилось от гнева. «Кто смеет расхищать священные запасы?»
Он вломился в магазин, сметая стойку с чипсами. Его взгляд упал на сцену: захлёбывающийся Скуф и какая-то костлявая тварь, крушащая бутылки.
– Ты кто блять такая?! – прогремел Шрек так, что задрожали банки с килькой. – Иди нахуй отсюда, шлюха ебаная! Это тебе за пивко!
Без лишних слов он применил коронный приём, отточенный в спорах с Ослом: «Удар по ебалу тупой вумэн». Удар был простым, но обладал чистой силой пивного возмездия.
Его лапа встретилась с лицом Вальки. Раздался звук, похожий на падение мешка с картошкой с десятого этажа.
Валька полетела. Она вылетела через стену магазина, оставив дыру в форме своего изумлённого профиля, пролетела через всю улицу, пробила насквозь стену соседней избы, отрикошетила от русской печи и, наконец, кувыркнувшись, замерла на краю леса. Лежала почти дохлая. Дышала с хрипом, будто внутри у неё лопнула гармошка. «Угх... кхе... бляя...» – только и могла прохрипеть.

Максим Быковский в вагоне услышшал грохот и знакомый визг. «Валечка!» – мелькнуло у него, не из любви, а из чувства собственности. Его единственное имущество пошатнулось. Он поплёлся на звук.
И вот он видит её. Лежащую в пыли, в луже крови и разбитых амбиций. Но взгляд Максима скользнул мимо её перекошенного лица. Он упал на её джинсы, порванные в самом сочном месте. На ту самую жалкую, но всё же женскую жопу.
Его мозг, тусклый огонёк в пустоте, вспыхнул грязным пламенем. «Похуй, что дохлая. Тёплая же», – подумал он. С тяжёлым, хриплым дыханием он подполз, начал её лапать, пытаясь стянуть штаны. Достал своё жалкое достоинство, свой корнишон длиной в 6 миллиметров, готовый к позорнейшему акту в истории.
Но он забыл про секиру. Тупую, ржавую, верную спутницу Вальки, которая выпала у неё из рук и лежала рядом. Её пальцы, будто сами, судорожно сжали черенок. Она даже глаза не открыла. На последнем, агонизирующем выбросе сил, она дёрнула.
Секира была тупая. Она не резала. Она рубила и дробила.
Тупой удар пришёлся точно в цель. Раздался не хруст, а приглушённый, влажный хлюп, будто раздавили перезрелую ягоду.
Быковский замер. Боль пришла не сразу. Сначала пришло осознание пустоты. А потом накрыло волной раскалённых иголок и ледяного ужаса. Из его горла вырвался не крик, а визг. Высокий, истеричный, насквозь женский визг, полный такого чистого страха, что деревья вокруг пошевелили ветвями. Он откатился, схватившись за то, чего уже не было, и забился на земле.
С тех пор Максим Быковский боится женщин как огня. Любой женский силуэт – это тень секиры. Шорох платья – звук точильного камня. Он стал окончательно и бесповоротно опущен, но теперь уже в самом буквальном и ужасающем смысле. А Валька, очнувшись позже, лишь хрипло рассмеялась, глядя на его перекошенное от ужаса лицо. Секира теперь всегда была при ней. На боку, как предупреждение.