Любовь в пустоту[Мадара и Т/и]

Ты ненавидел наркоманов,но меня полюбил...
________________________
Позади осталась больница — бездушная громадина из стекла, бетона и глухих стен, где всё было пронизано запахом антисептиков и смертей. Здание, которое хранило в себе её прошлое, её боль, её грех. Где всё, что она любила, всё, что когда-то называла жизнью, медленно умирало.
В этой больнице похоронили не только тела — там разложились воспоминания. Там остался он. Его голос. Его взгляд. Его руки. Его молчание, которое понимало её больше любых слов.

Хикари шагнула в город — в мир, который продолжал жить, будто ничего не случилось.
Над городом висела мокрая весна: не теплая и цветущая, а плотная и холодная, словно сама погода оплакивала её горе. Дождь спускался тяжкими нитями, стуча по зонтам, асфальту, по её промокшей коже, будто пытаясь вымыть из неё воспоминания.

Она держала зонт так крепко, что пальцы побелели от напряжения. Капли стекали по краю ткани и падали на город, смешиваясь с градом чужих слёз, не зная, кому они принадлежат.

На её лице не было ничего, кроме невыносимо тяжёлой пустоты. Ни слёз. Ни злости. Ни надежды. Только глубокая, чёрная тоска, из которой невозможно было выбраться. И это странное, изматывающее желание — исчезнуть.
Не умереть... А именно исчезнуть. Чтобы не осталась ни боли, ни воспоминаний. Ни имени.
Ничего.

Хикари  медленно шла по мокрому тротуару, чувствуя, как каблуки утопают в воде, как холод пробирается под одежду, но тело будто бы больше не принадлежало ей. Всё стало тяжёлым и ненастоящим.
Она шла, не замечая собственных мыслей, будто в забытьи, пока не мелькнул силуэт. В толпе, среди сотни лиц, едва различимый профиль его плеч, а движение — такое же спокойное, не спешное, как зимой в тех коридорах. Сердце Хикари застучало громче дождя, но она помнила, что там, за этим силуэтом, была только тьма: тело, обращённое прахом, и голос, затерянный в канале сирены.

Азуми повернулась назад, вцепившись взглядом в пустоту, где ещё миг назад стоял он. Но было уже поздно. Толпа сместилась, и силуэт растворился в потоке незнакомцев, оставив только болезненное осознание: черты его лица стираются вместе с памятью. С каждым шагом они становятся всё более размытыми, как старое фото, выцветшее под солнцем.

Она опустила взгляд на мокрый тротуар, где отражались тусклые фонари, и позволила слезам течь свободно, не пытаясь их остановить. Мир вокруг продолжал свой беспечной бег, но для неё всё остановилось: остановился шум, остановилось время и остановилось дыхание, оставив лишь ощущение вырванного куска души, унесённого вместе с его силуэтом.

Внутри её всё кричало. Кричало от вины за то, что она выжила, когда он сгорел в огне под напряжением, за то, что она оказалась здесь, на мягкой земле, в то время как его мучительный взрыв стер его навсегда. От вины за каждую минуту промедления, за каждый вялый вдох, когда она не бежала быстрее.

— Прости...— прошептала она в пустоту, где раньше жил он, и шагнула дальше, чувствуя, как с каждым движением память подтаивает и уходит.

                               * * *

Чай давно остыл.

Тонкая струйка пара, ещё утром тянувшаяся из чашки, давно испарилась, оставив на глянцевой поверхности пустоты лишь блеклый след. Он выглядел как воспоминание — почти неосязаемый, невидимый, но упрямо живущий в тишине. Хикари не прикасалась к чашке уже больше часа. И всё же не убирала её со стола — будто боялась, что, если уберёт, исчезнет и последняя связь с тем утром, когда он ещё был жив.

«Зачем я вообще встала с постели?»

Этот вопрос крутился в голове, словно иголка на сломанной пластинке. Она не искала ответа. Он был очевиден: никакой. Не было смысла. Не было необходимости. Всё её существование сейчас сводилось к привычным, механическим действиям, которые только внешне напоминали жизнь. Она двигалась, дышала, открывала глаза — но это была не она. Тело двигалось, душа осталась там, в операционной, вместе с ним.

Больница отняла у неё всех, кого она когда-либо любила. Поглотила, как бездонная яма. Мито. Пациенты. И теперь — Мадара. Тот, кого она не должна была любить, но всё равно полюбила. Тот, кто был её наказанием и спасением одновременно. И чьё место за этим самым кухонным столом — напротив неё — было теперь пугающе пустым.

Она сидела, склонившись над телефоном. На экране — их последняя переписка. Короткие фразы,фото. Слова,застывшие в сообщениях.

Она медленно водила пальцем по экрану, будто могла нащупать в этих словах тепло, которое он оставил. Иногда, казалось, если нажать на одну из фраз чуть сильнее — он ответит. Вернётся. Снова будет рядом.

Весь дом окутала тьма. Шторы были плотно задёрнуты, не пропуская ни единого луча. Хикари не терпела свет. Он казался ей насмешкой — слишком ярким, слишком живым для той тьмы, что поселилась внутри.

Пустота разливалась в груди, тягучая, вязкая, как смола. Она смотрела в одну точку, и взгляд её случайно зацепился за нож на столе. Долго смотрела. Сначала — без эмоций. Потом — с каким-то тоскливым спокойствием. Не страх. Не паника. Просто... мысль. Тихая, как дождь за окном.

Она медленно протянула руку и взяла нож. Холодный металл отозвался в ладони острым, почти приятным прикосновением. Ни дрожи. Ни крика. Только внутреннее молчание. Она медленно поднесла его к груди — туда, где всё ещё билось сердце, как будто не понимало, что жить больше незачем.

Но в тот самый момент, когда лезвие почти коснулось кожи — чья-то сильная рука резко остановила её.

Хикари вздрогнула. Будто вынырнула из подводной тьмы. Резко подняла глаза — и встретилась с тёмным, серьёзным взглядом. Перед ней стоял Хаширама. Мокрый от дождя, с напряжённым лицом. Он вошёл, потому что дверь даже не была заперта. Она не заперла. Просто не было ни сил,ни желания.

Он не сказал ни слова. Сел напротив неё. Почти по привычке. И тут же увидел, как она зло дёрнулась.

— Это место, где сидел Мадара, — проговорила Хикари тихо, почти шёпотом, но с каким-то странным вызовом в голосе.

Хаширама сразу понял: она не хотела, чтобы он занимал это место. Место человека, которого она больше никогда не увидит. Он молча пересел на соседний стул, как будто это был её последний остров личного пространства, который он не имел права трогать.

Повисла пауза. Он не знал, с чего начать.

— Уже неделя прошла... — осторожно начал он, подбирая слова, — Хикари, ты нигде не появляешься. Ты не берёшь трубку. Всё хорошо?

Она не ответила. Только сильнее сжала нож в руке. Хаширама заметил это и перевёл на него взгляд.

— Ты должна стремиться дальше... — сказал он мягко, но с твёрдостью в голосе. — У тебя ещё вся жизнь впереди. Разве Мадара хотел бы, чтобы ты так закончила?

При упоминании его имени она резко дёрнулась. Глаза, в которых не было света, вспыхнули почти болезненно. Она отвернулась, глядя в сторону.

— Не тебе меня учить, Хаширама, — холодно усмехнулась она. — Ты всегда был сильный. Ты умеешь терять. Ты умеешь жить после потерь. А я — нет.

Хаширама опустил взгляд. Он знал, что это не правда. Он тоже ломался. Он тоже выл в подушку. Но у него не было выбора — кто-то должен был жить, чтобы помнить.

— Мне никогда не стать такой, как ты, — добавила она тише, почти срываясь на шепот. Встала, оставив нож на столе. Её шаги были медленными, словно каждый из них отдавался по телу болью. Она скрылась в своей комнате, оставив его сидеть в тишине. А сама — рухнула на кровать, укрылась с головой одеялом и снова разрыдалась.

Она не могла его забыть.

И всё, что осталось — это плакать. По нему. По себе. По той части души, что сгорела вместе с ним.

* * *

Ливень хлестал беспощадно. Земля раскисла, трава слиплась под тяжестью воды, одежда промокла до последней нити.
Но Хикари не уходила. Не шевелилась.
Лежала на холодной, размытой дождём земле, прямо у его могилы — лицом к мокрому надгробию, будто пыталась вжаться в него, исчезнуть внутри.

Всё внутри будто выгорело. Она даже не плакала — слёзы больше не шли. Был только дождь. Только дрожь в пальцах, только земля под ногтями и ощущение, что душа оторвалась от тела, как сорванная ветром фотография.

— Вот и всё, Мадара... — тихо сказала она, голос сорвался на хрип. — Теперь,я не знаю как мне дальше жить.

Сквозь ливень, сквозь гул воды и слякоть она говорила с ним, как будто он слышит.

— Ты же всегда говорил, что я не умею беречь себя. Что однажды это меня убьёт. Знаешь, ты был прав.
Я не могу... не могу без тебя...

Она села на колени, дрожа, прижимая ладони к камню. Тот был холодный, скользкий от дождя, но единственный, что напоминал о нём.
Ветер бил в лицо, трепал волосы, но она не отводила взгляда от выгравированного имени. Его имя. Её проклятие. Её любовь.

— Я... пыталась, — едва слышно. — Правда. Я держалась. Я вспоминала твои слова, вспоминала, как ты смотрел на меня, как злился, когда я глотала таблетки. Я даже выкинула всё. Но... знаешь что?

Она вытащила из мокрого внутреннего кармана маленькую стеклянную ампулу.
Глянцевую, тяжёлую, ледяную на ощупь.
Долго смотрела на неё, сквозь капли дождя и невыносимое жжение в глазах.

— Я знаю... — выдохнула она, — ты не любишь наркоманов. Всегда ненавидел слабость.
И умереть от передоза прямо у твоей могилы —не лучшая идея.

—Ты бы наверняка выругался. Сказал бы, что я всё испортила даже в смерти.

Её пальцы дрожали, но она уверенно сняла колпачок, как будто делала это сотни раз.
Ампула едва поблёскивала в свинцовом свете пасмурного неба. Внутри — прозрачная жидкость. Яд. Не быстрый, но верный.

— Поэтому у меня есть другой вариант, — тихо сказала она, почти слабо улыбнувшись.

Хикари прижала стекло к губам. Закрыла глаза.

И в последний раз — увидела его.
Его взгляд. Резкий, строгий, но такой живой.
Его руки, что однажды удержали её от падения.
Его голос. Его шаги. Его жаркое дыхание на её шее, когда он злился.
И ту короткую, но безграничную любовь, которую они не успели до конца прожить.

— Прости... — выдохнула она, едва шевеля губами.
Ампула опустела.
Хикари отпустила её, та упала на землю, разбившись.

Она смотрела в небо. Дождь продолжал идти.
И с каждым ударом сердца боль в груди утихала. Затихала. Исчезала.
Мир медленно растворялся в сером мареве.

— Я не смогла... — последний вдох.
— ...уберечь тебя. От себя...