Глава 9
— Йоу! — бодро выдает женщина, выбрасывая руки перед собой, подобно рэперу, — Так у вас сейчас здороваются, внучок?
Черт возьми... родите меня заново, чтобы память не сохранила эту сцену, или удалите Элине TikTok. Ей явно попадается не тот контент.
Я в целом не фанат подобных соц.сетей. В свободное от работы время спортом занимаюсь, отрываться хожу и смотрю фильмы. Бабушка вела себя точно так же, впрочем: до поры до времени. Год назад ее предали все подруги, и она перестала выходить из дома. Потом, в один из моих приездов, попросила скачать злосчастное приложение с быстрыми роликами — я не увидел в этом проблемы, помог, разумеется. Фатальная ошибка.
Месяц назад она загорелась снять совместный тренд. Долго объясняла, пыталась донести:
— Сперва я покажу в кадре пирог. Мы поставим подпись: «Какая большая шарлотка! Ничего больше не видела!». А потом ты выходишь и напрягаешь бицепсы. Понял?
Понял... и поддался. До того момента на ее аккаунте были только рецепты кулинарии, которые набирали по тысячи просмотров. Наш же «шедевр» выстрелил на пять миллионов лайков. Тысячи женщин в комментах писали однотипное: «Бабуля, можно забрать Вашего внучка? Я тоже буду готовить ему выпечку!», «Скажите внуку, что я умею закатывать банки, гладить рубашки и не лезу в телефон!», «Отпустите его на свидание, прошу. Я обещаю вернуть!», «Готова стоять у плиты 24/7, лишь бы быть рядом с таким торсом».
Элина восторженно зачитывала все подряд, пока я уткнул лицо в ладонь и тихо мычал от степени бреда. Потом и фото начала показывать: молодые девчонки, лет шестнадцать. Какое им свидание с двадцатипятилетним? Уроки еще не доделаны.
Несмотря на некоторую «забавность» истории, конец оказался печальным: у бабушки вымогали новые видео со мной, а под роликами с готовкой посыпались гневные комментарии. «Это скучно», «Где тот парень?», «Эй, старуха, я подписалась не для того, чтобы уметь варганить борщ». Элина сильно расстроилась и удалила свой профиль. Теперь контент не делает, только поглощает. Я не любил то, чем она занималась, но пришел в злость от чужой ненависти. Так что облегчил душу: пробил одну дуру, которая выливала обилие грязи. Узнал, в какой магазин она ходит и в какой час. По «нелепой случайности» отправился за продуктами туда же. Девятнадцатилетняя хейтерша выкатила глаза и застыла с колбасой в руках, когда пристроился сбоку, невинно «выбирая» дешманский сыр. Затем очухалась, дабы не терять шанс, защебетала:
— Здравствуй... эм... я... хочешь, помогу определиться?
Я чуть покривился, бегло пробегаясь по ней небрежным взглядом, и надменно усмехнулся в молчаливом жесте «ты реально со мной говоришь?», прежде чем развернуться и выйти на улицу. Да, все было задумано ради одной высокомерной эмоции. Да, я потратил на это дерьмо час жизни. Нет, не жаль и не стыдно, потому что обижать Элину, Мориса и Альму нельзя, либо вы так или иначе будете иметь дело со мной — а это пренеприятный исход. Я бы унизил ее словесно, наказал болезненнее, однако она все еще девушка, пусть и отвратительная. К тому же маленького акта хватило с лихвой: я наблюдал из машины, как идиотка покинула магазин, давясь досадой и комплексами. Превосходная работа.
Не менее превосходен и запах, витающий в двухэтажной квартире. Элина опять наготовила полный стол. Будет откармливать: к счастью, отличной едой, ведь холодильник ей затаривают только дорогими и качественными продуктами.
— Не совсем, — вздыхаю, снимая лоферы в прихожей, — Но ты можешь говорить, как душе угодно.
Она улыбается одобрению и оглядывает меня с теплом: ей нравится, когда надеваю брюки и поло, а не джинсы с футболкой. Бабушке кажется, что так меня быстрее ухватят в мужья. Сама одета в наглаженные хлопковые домашние штаны бежевого цвета и белую рубашку. Каре каштанового цвета уложила, минимум макияжа нанесла. Обожает наряжаться, хотя других за отсутствие «идеального» внешнего вида ни за что не осудит даже в мыслях. Во всем толерантная до мозга костей.
— Моей душе угодно, чтобы ты попробовал новый салат по уникальному рецепту, запеченную утку и лимонный тарт, — подгоняет, придерживая за спину, на кухню.
Ну вы посмотрите, как красуется. Ну вы на нее посмотрите.
Я посмеиваюсь и потираю нос, минуя уютный коридор и гостиную в теплых тонах. Подмечаю новый узорчатый ковер на полу, рядом с милым электрическим камином и молочными диванчиками. Когда успела и кто помог?... А, да, точно. Уебок сынуля примчался на помощь — мысль об этом вызывает привычную вспышку злости, которую я стабильно подавляю ради бабушкиного спокойствия.
— Горгонзола есть? С утра хочу. Заработался. Холодильник дома пустой, — говорю с надеждой и улыбаюсь, когда вижу на столе сырную тарелку с медом и инжиром.
Она действительно знает меня наперед.
— Сначала мои блюда. Потом, если силы останутся, закуски, — подчеркивает строже, подгоняя сесть за круглый стол, что я и делаю со вздохом печали.
Утку, конечно, буду. Тарт позволю — маленький кусочек с кофе без сахара. Но салат на майонезе... нет, ни за что. Утренняя тренировка коту под хвост будет спущена, а мне форму надо держать. Чтобы Френсис понравиться, допустим.
— Мгм, — киваю, наблюдая за тем, как мне в тарелку складывают птичью ножку, две большие ложки лишнего блюда и овощи, — Спасибо... Эй, эй, нет, стоп, я столько не съем.
Она закатывает глаза и садится на соседний стул, поближе, безвредно ворча:
— Как ты эти мышцы сохраняешь, если тебе такая порция принцессы не по зубам?
— Ем много белка, чистые продукты без соусов, мясо, рыбу и морепродукты, фрукты, зелень, протеиновые коктейли, — твержу одно и то же, недовольный сравнением.
— Ой не ври! — с добром подкалывает, накладывая обед в свою тарелку, — Знаю я, как ты любишь брускетты и сыры. Пять секунд назад о горгонзоле трещал! Не очень-то они подходят для правильного питания.
— Это дни читтинга, я рассказывал, — то ли стону, то ли мычу, — Тебе ли не знать? В семьдесят выглядишь на пятьдесят. Йогой тут занимаешься.
Это истина. Она в отличной форме для своих лет и имеет мало морщин, благодаря деликатной косметологии. Мужчины с возрастом становятся краше, а женщины, зачастую, наоборот. Но Элина смогла надурить природу.
— Йогой я занялась, когда поняла, что задушить твоего деда все равно некультурно. А дышать — полезно, — отзывается остро, заставляя поперхнуться чуть было ни вырвавшимся смехом.
У нее две любимые темы: найти мне жену и вспомнить, каким Хавьер являлся мудазвоном. Они развелись еще когда я был годовалым несмышленышем. Брак длился двадцать семь лет. Элина терпела до талого, а потом выгнала мужа ссаными тряпками — и это не метафора, у них правда был кот, который помочился на шелковую скатерть. Ей она и отхлестала деда напоследок. Уж больно хреново он себя вел: матом крыл, ни в чем не поддерживал, исподтишка унижал. Сейчас уже мертв: нет, не я постарался. Спился и сел в заведенную машину, угорел. Радостная развязка.
Все узаконенные узы в нашей семье завершаются плохо. И вы серьезно хотите сказать, что у меня бы получилось переиграть систему?
Хотя у Мориса сложилось. Отец бросил их с матерью в мои ранние подростковые годы. У него не было примера, чтобы строить свое. По правде, он умел лишь разрушать — мы были бунтарями вдвоем, заливаясь алкоголем с моих тринадцати лет. Потом Морис поступил на рекламу. Мне стало скучно, и я ощутил себя брошенным вновь. Поэтому закончил школу экстерном и через год решил идти в институт, дабы не разделяться с неродным братом — стыдно вспоминать, но тогда я был, словно цепляющийся за штанину щенок. Считал, что не полюблю учебу, ведь прошлое образовательное заведение вызывало сплошную ненависть — учителя пытались помыкать мной, а это заранее проигрыш. Но преподы в ВУЗе плевали на всех студентов, попросту вели лекции: кому надо, тот послушает. Мне приглянулся данный подход, как и выбранная специальность. Так что экзамены сдавались отлично.
Помню, как отец радовался высоким отметкам: он полагал, что я уже никогда не возьмусь за голову и сторчусь в подворотне. Помню, как избил его за речи гордости. Этот ублюдок даже не умеет драться: сдачи не давал, только жалко старался уговорить прекратить!
— Он не стоил твоих замаранных рук, — отстраненно бормочу, отрезая ножом кусок мяса, — Кстати...
— Это что, засос? — перебивает она и тянется к моей шее, проводя пальцем по отметине под челюстью, — Флойд Маккастер! Мы говорили о том, как это вульгарно!
Кейт ночью так не считала. В чем моя вина?Она сама. Я даже не заметил!
— Ну Ба, — фыркаю, отодвигаюсь, — Не воспитывай, а.
Элина лишь негодующе вертит головой и возвращается к еде в расстройстве. Ну началось...
— Осесть тебе надо, — ага, я же сказал, — Тихая гавань. Вымахал, мужчиной стал, а все шляешься, как мальчонка, — мои глаза закатываются в ярком несогласии, но она продолжает, — Я на твою спасительницу молиться буду. Та, кто тебя остепенит, святая. Над таким парнем бразду правления взять непросто.
— Никто не возьмет надо мной власть, — мигом отвечаю, скрежеща ножом по тарелке, — Это невозможно.
Протест проходит мимо, озвучен впустую. Она не сдается, незамысловато рассуждая вслух, пока лучи солнца с большого окна позади жарят мою спину, вровень раздражению.
— Я представляю ее... знаешь, хрупкой и стойкой одновременно. Искренней. Не похожей на тех, кто чертит тебе эти пошлые синяки, — бабушка снова осматривает шею и поджимает губы, прежде чем занять рот пищей.
— Не, — намеренно заносчиво произношу, откидываюсь на спинку стула и заношу скрепленные руки за затылок, — Я приведу матершиницу, оторву и хабалку. На голове у нее будет ирокез, а на лице тату. Еще и ребятенок нагулянный прицепом. Это мой выбор. Примешь?
Она замолкает на пару секунд. Потом начинает... креститься. Я вот-вот умру от веселья. А невеста-то не так сильно и нужна теперь, верно?
— Ну... я попытаюсь понять, почему ты в нее влюблен, — выдыхает, отчего мои брови взлетают, — И если ты по-настоящему влюблен... как не принять? Придется. Я же тебя люблю.
Святое дерьмо, теперь мне стыдно: за то, что она огорчена моим несерьезным отношением к серьезной для нее теме. Я не специально, честно. Устоявшийся характер не подразумевает сторонних попыток залезть в душу, копошиться там и запихивать нотации. Такой вот я: негибкий, касательно людей. Не подстраиваюсь. Делаю так, чтобы подстраивался кто-то, порой изощренными методами, если ситуация относится к сливкам общества, где командовать напрямую не получится. Я был мягким, добрым и полным любви в детстве. Никто не оценил, да и мне совсем не понравилось.
— Слушай, — негромко и недоверчиво проговариваю, стуча кончиками пальцев по столу, — Если я кого-то и приведу... она будет со светлыми волосами, голубыми глазами. Добрая и светлая. Нежная. С фарфоровой кожей. Похожа на милую кошечку, красивее нет никого...
Блять.
Блять, блять, блять, блять, блять!
Мой язык отнимается, громоздко падает. Я опоминаюсь и поднимаю взгляд на бабушку, что выпучила глаза и застыла.
Какого хрена это вообще было? Я просто... дебил.
Спасибо, Френсис! У тебя потрясающий навык: засесть на задворках сознания и всплывать в самый неподходящий момент, без всякого предупреждения!
Элина уже собирается открыть рот в масштабном эйфорическом допросе, но я выставляю ладонь, как преграду, и живо отрицаю:
— Нет. Стоп. Это девушка из фильма. В жизни таких не встречал. Актриса понравилась...
— И как зовут актрису? — затыкает неожиданным вопросом, от которого сердце уходит в пятки, — Что за кинолента?
— Эээ... — по мне вот-вот побежит холодный пот, я смачиваю губы и наспех выдаю первую отмазку, пришедшую на ум, — Знаешь, это авторская работа, еще не вышла на массового зрителя. Закрытый показ, устроенный моим другом. Актеров специально не указывали в титрах, чтобы не отвлекаться от сюжета. Такая фишка режиссера.
Под конец несусветицы звучу гораздо увереннее и холодно. Это было так глупо: начать говорить о девушке. Мы друг другу никто. Я и фамилии-то ее не знаю. О чем речь?
Бабушка изучает меня с прищуром. Проводит анализ лжи, однако точно понимает, что, даже если и вру, правды от меня не добиться. Тут банально нет темы для беседы. Френсис не в моем вкусе. Хотя ночью, когда мы наконец увидимся, мнение, полагаю, изменится на пару часов. Сейчас с ней Альма и Морис: поехали на обеденную службу навестить «подругу». Это меня радует. Все под контролем, Френсис рядом с нами, а значит в безопасности.
— Так найди ее, — хмыкает, возвращаясь к еде, — У тебя есть связи и деньги. Хотел бы, женился и на дочери президента. Ничто не останавливает.
Она не знает, какой работой я занимаюсь. Прикрываюсь фразами «криптовалюта» и «компании». В курсе только отец, но тут мы впервые объединяемся без споров: я не рассказываю Элине про его бордели, а Гектор не делится про шахматный клуб. Она бы разочаровалась, если бы тайны любимого сына и обожаемого внука раскрылись.
Впрочем, папа не фанат моего рода деятельности, как и я не фанат его: тут мы тоже сошлись. Получается, второе попадание. Мерзко. Не хочу быть с ним хоть чем-то схожим.
— Мгм, наверное...
Вибрация в кармане вынуждает прерваться. Я чувствую спасение, когда достаю телефон, но на смену поступает кошмарный укол тревоги. То, что я испытывал крайне редко. Лишь в детстве. И от этого мутит.
От кого: Морис.
«Френсис нет на службе. Не уверен, стоит ли объявлять панику, ведь она может просто заниматься другими делами... но ее нет. Я должен был сказать».
В каком, нахуй, смысле, Френсис не в церкви?
Тогда где?
Я должен убедиться, что все в порядке. Ждать до ночи не хватит терпения. Что, если она заболела? А вдруг находится в опасности? Ей кто-то причинил вред? Как давно это продолжается? Мы виделись полтора дня назад, прошло много времени для одиночества в беде. Они могли обидеть девушка сразу после моего уезда, а узнаю я это только, сука, сейчас!
Кому: Морис.
«Скоро приеду. Полчаса».
Я нажимаю на кнопку «отправить» и встаю из-за стола под удивленный взгляд Элины. Мигом объясняюсь, попутно шагая в прихожую:
— Дела неотложные. Прости. Заеду завтра или в понедельник. Фильм посмотрим.
Она только грустно вздыхает и обнимает меня в пороге, целуя в щеку, когда спешно наклоняюсь для жеста прощания, обувшись. Вылетаю на солнечную улицу. Матерюсь от подростка на электросамокате, что почти проехал по ногам — эти гребаные двухколесники, черт бы их побрал! Позвоню куда надо, пообедаю с парочкой лиц, и нахер такой транспорт пропадет. Используйте скейты или велосипеды — они хотя бы достойны уважения.
Мустанг заводится с характерным звуком, после чего отъезжаю от шестиэтажного дома с потолочным ценником на имущество. Рядом находится искусственный пруд, из окон вид шикарный. Элина хотела здесь жить, и я осуществил ее хотелку раньше отца. Покупать имущество у нас в крови — выгодное вложение. Стоимость жилья в столице растет с каждым годом, а значит, я никогда не останусь без денег. Неужели Френсис предпочтет свою секту, нежели хорошую квартиру в центре? Я бы поселил ее рядышком с собой. Ну... чтобы не быть опять далеко. Навещать друг друга, как... соседи. Продукты бы привозил, да и в целом бы помогал всем, чем понадоблюсь. Это хороший план, а все, что от нее требуется — согласиться.
Я провожу по волосам в нервном жесте, давя на газ, и вскоре выезжаю за пределы мегаполиса. Клянусь на Библии: если хоть кто-то тронул кошечку пальцем, они будут пенять на себя. И без того сдерживался вечно, был милым и чутким, что не соответствует натуре. Меня заебало наблюдать, как ее ущемляют, и ни черта с этим не делать.
Друзья курят айкос у серой Ауди, припаркованной рядом с церковью. На них надеты те же клоунские костюмы сектантов, и я серьезно до сих пор не догоняю, для чего это делается. Торможу поблизости, чтобы вылезти из авто и спросить в лоб:
— Вы до сих пор ее не видели?
Они синхронно мотают головами. Альма проговаривает с колебаниями, вытаскивая догоревший стик:
— Служба закончится через пятнадцать минут, — я смотрю на наручные часы и убеждаюсь в этом, — Наверное, самое время сходить до ее дома, проверить. Потом чудики выйдут, появятся проблемы. Прежде всего у нее.
Я поджимаю губы, ворча внутри себя о том, что у нее не может быть проблем, пока я здесь. Да и в целом достаточно избить Сраллю или еще кого единожды, чтобы они вели себя нормально. Не рискнут обижать девушку снова, если будут в курсе обязательных последствий. Сразу шелковыми переродятся.
Разворачиваюсь в сторону белых жилищ и иду спешным шагом. Альма с Морисом зачем-то увязываются со мной. Еще и допрашивают, что не к месту.
— Ты был у Митчела?
Святое дерьмо, когда же это прекратится! Я дал пареньку больше, чем следовало, а дружеские посиделки не входят в акционный пакет моей доброты.
— Нет, — сурово пресекаю, — Мы друг по другу не скучаем.
— Да ладно, тебе ведь нетрудно, прекрати быть такой гнусной задницей, — стонет Морис, вскидывая рукой, — Ты для него авторитет. Направь мальчишку в верное русло. Ему скоро в люди выходить.
Я знаю, что это правда, но я так же знаю, что не нанимался на роль папочки. Мне просто нечего ему предложить, кроме как рекомендации не забывать напяливать гандон перед сексом. Из меня плохой наставник для детей, я умею руководить уже окрепшими умами.
— Это не моя ответственность, — отзываюсь, а следом по сердцу проходится волна дрожи, ведь я вижу ее.
Френсис сидит за домом, на земле, и что-то... ковыряет. Тихо выдергивает, потупившись в собственные действия.
Я скучал.
Тот факт, что она не заперта внутри дома, уже посылает импульсы облегчения. И, когда обхожу постройку, замечаю грядку. Вот, чем ей велели заниматься: полоть почву от сорняков. И даже, сука, без перчаток. Твари.
— Кошечка, — мягко выдыхаю, и ее плечи замирают, в то время как друзья по бокам вскидывают брови от нежного обращения, — Привет. Мы тебя потеряли.
Что тут вообще растет? Лук? Давайте я куплю им вагон зелени, только пусть они не поручают ей такой труд. Меня раздражает рутина двадцатилетней девушки. Ей следует вкушать прелести жизни, а не колупаться в огороде, повторяя молитвы.
Она все еще не шевелится и часто глотает.
Я хмурюсь, настороженно относясь к этим звоночкам, потому что Френсис застенчивая, но не скрытная. А сейчас у меня складывается стойкое ощущение, будто она что-то прячет. Потому сжимаю зубы и нерасторопно ступаю вдоль двух небольших грядок, чтобы присесть на корточки и наклонить голову, строго анализируя ситуацию. Однако Френсис лишь опускает голову ниже, испускает неровный выдох, крайне напряженный.
— Посмотри на меня, — негромко бормочу, будучи на расстоянии десяти сантиметров, — В глаза не можешь, понимаю. Но позволь тебя увидеть.
Я все еще прибегаю к этой чертовой аккуратности, так как не имею права коснуться ее щеки ладонью, направить — она мне подобных выкидонов не простит. Несмотря на нежность, девушка не поддается. Скрепляет руки в замок крепко-крепко, явно находится в панике. И я выдвигаю чуть более напористо:
— Я все равно добьюсь своего. Надо будет — лягу на землю, чтобы тебя оглядеть. Поэтому, пожалуйста, пойди мне навстречу. Ты знаешь, что со мной безопасно. Мне можно доверять.
Хвала небесам, она больше не упрямится, хотя я бы похвалил ее за проявление характера в любой другой день. Перебарывает себя и нерасторопно поднимает голову, закрыв глаза...
Меня моментально бросает в ярость.
Все. Пиздец им настал. Я за себя не ручаюсь.
— Кто? — выдаю бесконтрольным гнетом, дыша через ноздри, и она вздрагивает, тут же вешая нос, скрывая от взора отчетливый синяк на щеке, — Кто это с тобой сделал?!
Она, черт подери, мотает подбородком в отрицании!
Я встаю на ноги и ее беру трепетно за локоть, чтобы поднять с колен, отчего девушка секундно задыхается. По белому подолу скатываются комочки политой земли. Я не даю ей увильнуть: шагаю ближе и все-таки касаюсь хрупкого лица, задирая его к себе, заправляя шелковистые волосы за уши, судорожно носясь горящими глазами по отметине. Я бил много людей, и мне прекрасно известно, с какой силой надо замахнуться, чтобы оставить такой глубокий фиолетовый отпечаток.
Она не смотрит на меня. Зажмурилась и трясется, хочет отдалиться, переполнена происходящим, но мне не до милований, потому что мою женщину кто-то ранил, тут нет пространства для деликатности.
— Френсис, открой рот и скажи, кто тебя ударил, — давлю тоном, звуча намного громче, — Отец? Проповедник? Оба?!
— Флойд, не кричи на нее, — с тревогой лепечет Альма.
— Я не на нее кричу, а на ситуацию! — поясняю басом, не поворачиваясь к друзьям, — Это выходит, блять, за все рамки!
Раздается скрип двери, и я верчу шеей, не отпуская лицо девушки, чтобы увидеть, как Морис напрягается и испепеляет кого-то взглядом, заводя руку, дабы укрыть Альму за своей спиной. Через секунду, когда я уже бурлю от агрессии, показывается невысокий, худощавый мужчина в белой одежде и шапочке. Лет пятьдесят. Он сужает глаза, осматривая девушку в моих бережных руках, и та молниеносно дергается, ускользая по щелчку пальцев. Мигом голову приклоняет, как виноватая, и это доводит меня до крайней степени горячки.
— В дом иди, живо, — командует мужлан, — В угол вставай...
— Вы тут че, все поахуевали?! — рявкаю я, приближаясь к недоразумению за два громоздких шага и сжимая кулаки, — Повтори-ка, Сука, что ты ей сказал, и лишишься челюсти.
Незнакомец пассивно осматривает меня, как никчемную моль. Я не пугаю его? Очень зря. Очень опрометчиво. Он распрямляет плечи, выговаривая надменное:
— Я — ее отец. А кто Вы такой, чтобы с ней пытаться говорить?
Папаша. Отлично. Давно пора. Уже как неделю жду. Убивать буду медленно и мучительно, растягивая наслаждение.
— Откуда у нее синяк на щеке?! — разражаюсь гневом, сверля его убийственным взглядом, — Ты оставил?!
Краем глаза я вижу, как Альма вынырнула из-за Мориса и поспешила к Френсис: пожалеть, обнять. Я тоже утешать кинусь, когда закончу. Тут она больше не живет. Хватит.
— А откуда у Вас этот? — переводит тему на следы от Кейт, и внутри меня закручивается болезненный узел, — Засос от увеселительных мероприятий с женским полом? Как грязно...
Это финал. Он своего добился.
Я обхватываю хлипкую шею ладонью и впечатываю ублюдка в стену дома с грохотом, рыча на всю округу:
— Слышишь, мразь, ты мне намекаешь, что у нее синяк от таких же занятий?!
Он задыхается от кулака, что пережимает дыхательные пути, но я вдавливаю ладонь сильнее, показывая, что это не предел смертоносным ощущениям. Уебок соображает, принимается кряхтеть:
— Она ударилась... об... комод. Упала, когда мыла... полы...
Я с силой швыряю его на землю и сажусь сверху, чтобы расшибить кулаком челюсть, как и пообещал. Затем нос. Он верещит подо мной, ворочаясь и выставляя руки, желая прикрыться, однако я лишь перехватываю его запястья и бью снова, выругиваясь криком:
— Хули ноем-то?! Ты всего-лишь стукнулся об стул, выражаясь твоим языком!
Я собираюсь добить его прямо здесь, решить все проблемы. Кровь пачкает поло и кучку сорняков, что недавно отбросила кошечка. Удары наносятся чаще, превращая рожу в ничто, до отключки совсем немного, но меня вдруг оттаскивают назад, нагло дергают, и я озираюсь, тут же видя Мориса, который недовольно ворчит:
— Угомонись. Ты ее перепугал. Какого хрена творишь такое перед девушкой?! Хотя бы в сторонку бы отошел.
А?...
Я быстро моргаю, не отпуская сектанта, и метаю взгляд на Френсис. Она в руках Альмы. Прижимает к ее груди лоб, морщится и... мелко колотится. От этого в груди колет до онемения. Ей его жалко? Урода, который причинил боль? Реально?! Что они все несут? В чем гребаная драма?!
Перебарываю себя и встаю под симфонию булькающего кашля мужика. Он переваливается на бок, харкая выбитыми зубами. И все, на что меня хватает — командные пара слов.
— Френсис, пойдем. Мы уезжаем.
Альма расширяет глаза, оглядывая меня, как конченого дебила, и недоумевающе раскрывает рот в шоковой усмешке. Не перестает гладить девушку, отчего я кривлюсь в приступе неразберихи, повторяя четче:
— Френсис, поехали, я тебя отсюда увожу...
Она сжимается еще пугливее и... шагает от меня.
— Флойд, ты придурок, — шепчет Морис, потирая глаза, — Поверь, разгребать это будет сложно...
— Френсис, пошли со мной, — игнорирую я, чеканя обувью в ее сторону, однако кошечка судорожно отдаляется, прячась за Альмой, что приколачивает меня к земле и заставляет закричать в искреннем неведении, — Что?! Почему?! Блять, он избил тебя, а ты все равно предпочтешь это место мне?! Какого хрена вообще в твоей голове?! Тут опасно!
Я ненавижу это.
Я ненавижу ее ебаную реакцию!
— Флойд, успокойся, — уже злобно выдавливает Морис, прикасаясь к моему плечу, и я рвано шевелю торсом, чтобы скинуть хватку, — Она не сядет в твою машину после... такого, черт возьми. Я поддерживаю идею закопать этого выродка, и поступил бы точно так же, но, матерь Божья, не на ее глазах!
Я их не понимаю. Если бы Гектора, во мне бы страх не разросся. Я бы исключительно поблагодарил. Они прикалываются надо мной?!
До ушей доносится случайный всхлип. Кошечкин. Я никогда бы не представил, что в мире будет существовать звук, который приведет меня в глубинное горе, раздерет на части. У самого дыхание сбивается, а ярость не прекращает разъедать вены — все путается и лопается. Я произношу через зубы снова, в последней попытке, не догоняя, почему, сука, вынужден умолять.
— Френсис, пошли со мной, или я уезжаю и больше не приеду. Это ненормально. Тебе безопасность гарантируют, а ты решаешь торчать в отстойнике.
— Господи, ты еще и тупой мудак, — стонет Морис, сжимая переносицу, а Альма так вообще таращится на меня в абсолютном осуждении.
Девушка не выходит. Даже не колышется в сторону согласия. Я гримасничаю и вскидываю окровавленными руками, фактически выплевывая:
— А знаешь что?! Ну и пошло оно нахуй! Сиди в секте до старости. Я, ебаный в рот, старался, но ты все равно хочешь быть в кругу поехавших фанатиков. Желаю удачи!
И я разворачиваюсь на пятках, ругаясь еще тысячу раз, уходя прочь. По пути со всей дури пинаю урода на земле: он мычит и стонет от дикой боли, а это раздражает, так что помогаю, блять, захлопнуться! Ездил, носился, цветы дарил, заботился, все мысли в ней двадцать четыре на семь. Что взамен?! Нихера! Не маленькая уже, возиться незачем. Нравится молиться камню?! Пусть молится.
Я к этому цирку вновь не подойду. У меня есть дела поважнее.