Глава 7
Френсис
Последние тридцать шесть часов выдались непростыми. Я сильно переживала, что было странно, ведь не помогали даже молитвы. Конечно, мой организм постоянно в стрессе, но этот вид беспокойства отличался от всех усвоенных. Потому что я волновалась из-за чужого человека.
Из-за Флойда Маккастера.
Он был крайне резок на прошлой проповеди, а на службе в четверг так и не появился. Сорвал святое слово Сралли, дерзил, ушел... последнее, почему-то, очень огорчило. Наверное, я испугалась, что больше не увижу его. Сегодня страх укоренился: Флойд не приехал в обед, и это заставило меня ощутить невероятную горечь в горле. Словно... утро без солнца. Свет есть, а тепла нет.
Я знаю, что он не обещал посещать все собрания, но он так же не говорил, что не будет приходить, поэтому я запуталась в том, как отныне обстоят дела.
Мне бы... хотелось...
Так трудно рассуждать о своих желаниях... однако я бы правда... была бы рада встретить его... снова. Он напрягает, но не так, как Сралля или родители. Это иной вид замешательства. Я не разобралась, что именно имею в виду. Простите. Слишком сложно.
Все шло своим чередом двадцать лет жизни, а потом он вырос из-под земли и внес коррективы. Наша встреча в сарае, пятнадцатого июля — лучшее, что со мной случалось. Флойд, сам того не ведая, устроил день рождения мечты. Отмечают исключительно мужчины, так что меня никто не поздравлял — лишь напомнили о важности наступившего возраста, ведь накануне состоится замужество. А Флойд... он ничего такого не говорил. Шоколад подарил, дал писать в альбоме... я хотела плакать и кое-как контролировала эмоции. Пару раз чуть было ни сорвалась коснуться жилистой руки... поднырнуть под большую ладонь и молчаливо попросить переплести пальцы. Но, к счастью, смогла обуздать грешные позывы.
Пришла домой тихо, в кровать забралась, улыбалась в подушку. Радоваться нельзя, разумеется, и все-таки я не сдержалась. Поспала всего два с половиной часа, встала в пять тридцать и пошла заниматься праведными вещами: обряд омовения, молитва, раскаяние, приготовление завтрака и утренняя приборка. Усталости не чувствовала: сердце грела наша встреча, его забота, осознание, что впервые день рождения отметился. И я ждала его на службе: невыносимо ждала. Чтобы еще раз почувствовать радость этого дня. А он... он был не в духе. Превратил проповедь в спор. Но это не беда, я все равно была рада и такому присутствию — тем более, ему, как мужчине, лучше знать, что говорить. Боль наступила, когда Флойд исчез. Он всех ненавидел. Презирал. И я подумала, что, кажется, на меня мужчина разгневан тоже — я состою в общине, устои которой ему чужды. Так что мой лучший день рождения в одночасье стал гложущим: придя в спальню, не переставала ронять скромные слезы.
А потом отец сказал, что снова будет учить взрослой жизни. Мама, естественно, тоже рядом находилась... Я жмурилась, стараясь мыслями переместиться в другое место — и почему-то всегда обнаруживала себя там, где пахнет духами Флойда, которые дарят покой.
Я перенесла нашу встречу в том числе и поэтому: примерно понимала, что нагрянет урок, и ходить ближайшие пару часов вряд ли получится. Так вот сегодня почти восстановилась, а до нашего единения остались считанные минуты. Мне пора вылезать из постели, красться к двери... Отец храпит громко, из-за чего мама пихает в щели окон тряпки, дабы подавить нечестивый звук — шум раньше меня тревожил, а сейчас помогает. Благодаря нему легко улизнуть к Флойду.
Но придет ли он сам?
Я почти уверена в обратном. Парню надоело слушать чуждые заповеди и общаться с немой пустышкой. Стыдно перед ним: он позаботился очень, а взамен получил птичку из бумаги. Но я не могу предложить что-то еще. Мне нечего предлагать. Такой позор...
Если не застану его у сарая, сильно опечалюсь — и вот, в чем проблема. Вот, почему ему правильнее не быть там. Я начинаю ждать каждого взгляда и каждого нового слова. Затаиваю дыхание, когда мы оказываемся близко. Ведусь на поводу у искушения, что когда-то аукнется сполна. Мне же запретили с ним видеться... зачем тогда рискую?
Мама строго объясняла днем, что любой чужак, которого я повстречаю, обязательно захочет разрушить мою идеальную жизнь. Он будет милым и интересным, но это уловка, потому что позже его руки разорвут меня на куски. Она выдвинула шепотом:
— Тот надменный высокий парень. Кто он для тебя?
Я мыла полы и сразу проговорила:
— Никто. Совсем.
Было страшно попасться с поличным, однако женщина, вроде бы, поверила. Села на скрипучий стул за обеденный стол и помолчала, прежде чем тихо подвести суровый итог:
— Позволишь ему стать кем-то, и он отнимет все, что имеешь. Украдет из родного дома в грязные места, где всегда страшно. Такие, как ты, интересуют таких, как он. Мужчины вроде него опасны, хоть и красивы. Так что не соблазнись перед демоном. Не смей.
Я кивнула, хотя была не совсем согласна. Флойд... не плохой человек. Знаю, опрометчиво так считать. Но он... он правда добрый. Они ошибаются, называя его ужасным.
И мне не кажется, что я его привлекаю. Парень обозначал: ничего, кроме безопасной коммуникации, дружбы. Быть может, мама переживает, что я сама в него влюблюсь и разнервничаюсь перед зачатием ребенка со Сраллей... Но ей не стоит думать о подобном. Флойд энергичный, громкий и разносторонний. Мы кардинально разные. И даже если бы я очаровалась им, он бы меня отверг. Это логично.
А еще... печально.
Потому что все, что я делаю — размышляю о нем. Чем бы ни занималась, Флойд Маккастер не покидает голову. Сопровождает и при домашней рутине, и при молитвах, и даже во снах... не знаю, что он там забыл. Пробрался на задворки мозга, вылезать не планирует. Как это решить? Нам ведь ничего не светит, кроме тайных посиделок в сарае со свечей. Скоро и это кончится — или кончилось уже — так как ему станет невыносимо от моей замкнутости. Я блеклая, а он харизматичный до крупиц естества. Так что настанет день, когда его авто больше не появится у церкви, и все прекратится.
Оно и к лучшему, конечно. Я скоро стану женой, а потом мамой... разные цифры на календаре, но совершенно одинаковые дни. Для Флойда ничего не значил тот шоколад и та беседа. А для меня это единственная ночь, отличающаяся от всех предыдущих. Уникальность, которую я пронесу в памяти до смерти. Жаль, что никому о ней нельзя рассказать... совсем никому.
Я тихонько выхожу на улицу и по миллиметру закрываю за собой дверь, сощурившись от страха перед скрипом. Поправляю волосы и разглаживаю ночное платье. Ни единой души. Привычная тишина, развеваемая слабым ветром. Воздух пахнет остывшей полынью. Звезды освещают тьму сгустками. Я поджимаю губы от учащенного сердцебиения. Не придет. Он не придет. Он правда не придет.
Однако я должна проверить, чтобы успокоиться. Поэтому обнимаю себя руками и шагаю балетками по земле. Дома быстро остаются позади, сменяясь невысокими кустарниками — через них пробираюсь особенно аккуратно, чтобы платье не замаралось. Голову не поднимаю: не хочу расстраиваться раньше времени. Но через десять минут ходьбы... вижу длинные ноги в двух метрах от себя. Его ноги.
Он тут.
Я сплю или парень действительно приехал? Зачем? Что заставило его? Или он и не собирался отменять визит? Я что-то не так поняла?
Он приехал.
Флойд приехал.
Флойд приехал ко мне опять.
От одного этого грудь захлестывает смесь животрепещущих эмоций. Я задерживаю дыхание, останавливаясь напротив него. Всего три шага, и снова бы уткнулась в сильный торс, как тогда, в церкви. Но нельзя. Грешно. Да и парень не хотел бы... по какой-то причине меня скребет данный факт.
— Привет, кошечка, — хрипло произносит, совсем размеренно и тепло, держа меня под прицелом внимательных глаз, — Рад, что пришла. Я скучал.
...
Скучал?...
Я не так поняла его снова... глупая. Ему всего-навсего было скучно дома, и именно это он обзывает тоской. Очень... жаль. Жаль, что такие красивые слова не адресованы мне. Хотя, я их и не заслуживаю. Размечталась... с ним всегда происходит подобное — погружаюсь в немыслимые фантазии, которые позже приходится отмаливать.
Именно это и разрывает на части: я хочу его видеть, но испытываю стыд за то, что вообще чего-то хочу. Мне запрещено желать. Запрещено двигаться вне приказов. Без Флойда я праведная. С ним совершаю ошибку за ошибкой. Это подавляет и вынуждает страдать.
Будто во мне борются две стороны: одна из них хорошая, а вторая отвратительная. Я чувствую себя окрыленной с парнем, пока не вспоминаю, что творю настоящую плесень. Что сама становлюсь этой плесенью. Внутренняя дилемма регулярно оканчивается огромным чувством вины и омерзением к собственному поведению. Я говорила, как улыбалась в подушку после встречи, но опустила, что, одновременно с тем, пребывала в глубочайшем самобичевании.
Мне трудно, и единственный способ избавиться от ноши — не приходить к Флойду.
Но я... я хочу к нему. Даже если это крайне плохо.
Парень не винит за молчание. Лишь безвредно выдыхает и совершает несколько аккуратных шагов навстречу, отчего мои плечи моментально приподнимаются, а голова опускается еще ниже. Теперь мы ближе. Его взгляд обволакивает мою макушку. В нос ударяет тот самый дерзкий аромат, от которого коленки подкашиваются. Я ожидаю всего на свете: команды, грубости, замечания. Не угадываю. Он умеет удивлять до остановки сердца.
— Тебе, — произносит тише, сглотнув, и убирает руку из-за спины, чтобы протянуть... букет незнакомых цветов, — Я знаю, что домой не заберешь, естественно. Но это ведь не повод не дарить их, да? — он будто советуется и ищет одобрения, ощущая себя шатко, несмотря на то, что голос вроде бы ровный, — Увезу с собой, когда уеду. Но они твои и для тебя. Ты... хотела бы их взять?
Я таращусь на лепестки... наполовину светлые , наполовину винные оттенки. Композиция завернута в два вида бумаги: тонкую белую и основную черную. Почему он... дает их... сейчас?... Тишианцы цветы получают всего однажды за жизнь — когда их погребают под землю в гробу. Мы выращиваем ромашки самостоятельно, как раз для таких случаев. Флойд... меня хоронит?...
Я сомневаюсь в ощущениях. Досадно получать намек о смерти... но парень нервничает. Ему не по себе: от того, что бездействую. Не хочу расстраивать, поэтому робко забираю букет и кусаю внутреннюю сторону щеки, изучая знак завершения судьбы в руках. Хотя эти растения гораздо красивее наших. А значит, есть шанс, что они не несут в себе негатив? Я запуталась... мне снова очень стыдно...
— Пойдем? — неуютно бормочет, — Вкусное тоже привез. Все в рюкзаке. Ты не должна, конечно, я приглашаю, а не настаиваю...
Я прижимаю цветы к груди, потому что если они и траурные, то все равно подарены им — то есть бесценные. Слабо киваю и иду к сараю. Флойд под боком. Не отстает. Все так же глядит неизменно. Странный...
Он открывает дверь, пропуская меня вперед, и я смущенно слушаюсь. Шум кустов остается за пределами постройки. Мы снова наедине. То, чего я так сильно ждала, за что себя корила, и за что переживала до слез. Но это... будто стоило того. Словно любая боль оправдана, если наградой будет его присутствие.
Я не забыла, как убегала от парня буквально пару дней назад, однако сейчас ситуация слегка изменилась. У меня появилось... чуть больше доверия. И самое главное — малая безопасность. Я не скажу, что не боюсь его — как раз таки наоборот, он пугает до потери пульса своим бережным отношением ко мне с перепадами на маты для Сралли. Но я однозначно боюсь его меньше, чем кого-либо другого. С ним спокойнее. Не объясню, почему и каким чудом.
Нечто, сравнимое с пожаром. Если я попаду в пекло одна — сгорю, мучаясь. Если там будет Флойд — выживу, ведь он укроет собой. Вот, на что это похоже. Я очень, очень стараюсь складывать аналогии, чтобы понимать происходящее. Анализировать... разбираться...
Опять грешу.
Избить меня мало. Пора прекращать думать о чем-то, кроме домашних дел и предстоящей ночи со Сраллей.
И все же я вновь поднимаюсь по лестнице. И все же я вновь держу ее для Флойда. Он достает плед... своими красивыми руками. Расстилает и приглашает. Почему я сажусь? Почему не ухожу? Где найти подсказки или ответы?...
Он занимает то же место, что и раньше, но, замявшись на пару секунд, прочищает горло и, как бы ненароком, пересаживается поближе на сантиметров пять. От этого по лицу расплывается жар. Я стараюсь не выдавать никаких эмоций, кроме полного смирения, как и следует делать. Тем не менее, руки в замке заледенели. Скребу запястье ногтем и туплюсь прямо. Думаю. Думаю. Снова думаю. Хочу показать ему, что желаю общаться. Чтобы он не полагал, будто это только его инициатива. Или будто мне без разницы. Потому что все не так, очевидно, но извечная тишина может свидетельствовать об обратном. Меня затыкали с пеленок и били, если не слушалась. Флойд же, напротив, словно ждёт слов. Это сложнее, чем кажется — переступить через барьер, размером со степь. И я правда пытаюсь: приоткрываю дрожащие губы, желая связать два слова. Жалкий набор букв. Не получается. Совсем. Ком поперек горла, страх и боль. Я могу общаться со Сраллей, если тот задаст вопрос. То же самое с отцом. Но с чужими, а особенно с мужчинами — нет. И я же нагрешу... я согрешу слишком сильно, если пойду на такой шаг...
— Хочешь взять альбом и ручку? — нерасторопно предлагает он, и я тут же киваю с непростым выдохом.
Это то, что я и пыталась произнести. «Можно альбом?». Спасибо волосам, за которыми спряталась: Флойд не застал картину, как я панически борюсь за не озвученные слоги. Он и без того считает меня ненормальной, а при виде коротких судорог так вообще бы ушел. Заслуженно.
Я не умею выстраивать дружеские отношения с людьми. Такому не учили и учиться самостоятельно запрещали. Поэтому не понимаю, чего конкретно Флойд от меня ожидает и как оправдать его надежды. Было бы хорошо посоветоваться с кем-то... нет, не хорошо. Нужно прекратить встречи и настроиться на намеченные планы.
И до того было страшно от представления близости с проповедником. А теперь, когда появился Флойд... стало еще более горько. Будто кто-то поиздевался. Он буквально... воплощение всех моих сокровенных плесневых желаний и даже лучше. Но безликой Тишианке не дотянуться до такого мужчины... уж слишком высокий. Ой... я что, пошутила?...
— Держи, — аккуратно проговаривает, укладывая предметы рядом со мной, — Я тут... эм... купил ручки других цветов. Пиши, какой пожелаешь. Все на твой выбор, кошечка.
Я закусываю внутреннюю сторону щеки, робко поворачиваясь к яркой упаковке. На ней написано «Ручки гелевые. Неоновые. С блестками. 24 штуки».
Что такое «неоновые»?... И что такое «блестки»?... До знакомства с Флойдом я знала только карандаш...
В груди загорается то особенное чувство, что возникает каждый раз при контакте с парнем. Интерес. Какая-та жизнь. Я открываю прозрачный чехол и растеряно изучаю оттенки. Сжимаю подбородок двумя пальцами на несколько секунд, и, пораскинув, стеснительно вытаскиваю красный. Нас заставляют любить и поклоняться белому. Так или иначе, алые цвета привлекают меня сильнее. Просто... это нельзя демонстрировать.
Но с Флойдом можно.
Он улыбаетсяц выбору, отчего мое бедное сердце трепещет вновь. Я не видела его лицо близко, хотя рассматривать... хочется. Невероятно. Любоваться и пугаться тому, что любуюсь. Со Сраллей таких влечений не возникает... это ужасно, да?...
Помещаю альбом на колени и уже на опыте открываю крышечку, чтобы с волнением приступить к письму. Буквы и вправду красные. Если чуть наклонить бумагу, переливаются. Блестят. Это... ого...
Впечатлений не счесть.
В мире Флойда все такое красочное? Теперь я лучше понимаю, откуда в нем столько насыщенности. Я бы, вероятно, тоже светилась, будь мне доступны подобные штуковины.
Сегодня не спрашиваю про инопланетные тарелки. Первое, что пишу: «Я думала, ты злишься на меня и больше не приедешь».
Быть честной с ним — глубинная потребность. Словно это правильно не по уставу религии, а по зову души. И, когда неуверенно поворачиваю лист, ощущаю целую смесь эмоций — как своих, так и его. Во мне уйма смущения от признания, а во Флойде возмущение, отрицание, воодушевление и суетливость. Он будто... будто лопнет от переизбытка. Это... мило... очень. Он красивый...
— Почему ты так думала? — хрипит с беспокойством и хмуростью, заглядывая в мой профиль, — Я не могу на тебя злиться, мне не за что. И я держу обещания, которые даю, Френсис.
Почему не злится?... На меня все-все злятся. Я вечно что-то делаю не так — моя вина. Разве все его устраивает? Так не бывает. Приподнимаю плечи и возвращаюсь к бумаге, чтобы создать ответ, который гласит: «Ты ушел с прошлой проповеди и не был на сегодняшней. Тебе и не нужно на них ходить, нет. Просто я соединила все в одну цепочку и... переживала. Прости, это очень глупо».
Теперь он читает слово за словом, как только они выходят из под руки. Не дожидается поворота альбома. Придвинулся еще ближе, чтобы без помех видеть буквы: между нами не иначе чем сантиметров пятнадцать. Нетерпеливый... я сглатываю и больше не вижу смысла двигать бумагу, когда заканчиваю. Смысл не падать в обморок утерян тоже, ведь его парфюм атакует без снисхождения. Он решил свести меня с ума. Мама, наверное, все-таки права. Сижу тут с дьяволом добровольно и поддаюсь чарам... а кто бы не поддался?...
— Это не глупо, — мотает головой, добивая подкошенный рассудок проницательным тембром, — Это твои чувства, Френсис, никто не имеет права обесценивать их — даже ты сама. Я не предполагал, что все будет выглядеть для тебя таким образом. Ушел, так как был... — он подбирает выражения помягче, — Рассержен на тот бред. Не приехал сегодня днем, потому что работал. Было много дел. Прости, я предупрежу в следующий раз. Обязательно.
Он так часто извиняется... никто, кроме него, прощения у меня не просил. У Флойда и повода-то нет испытывать вину. Это... нежно. В самом прекрасном плане. Заботиться о моем комфорте. Быть тем, кто показывает и окунает в комфорт.
Я тут же вывожу: «Кем ты работаешь?». Флойд не проповедует — разве что какую-то свою неадекватную веру, где женщины с мужчинами на равных... И я солгу, если скажу, что не размышляла о его жизни. На ум приходил лишь один род деятельности. Профессий мало. Так что, обмозговав варианты, остановилась на садовнике. Он занимается рассадой. Сегодня подтвердил: принёс букет. Это талантливо... выращивать столь диковинные цветы. Надеюсь, его труд ценят по достоинству.
— У меня шахматный клуб, — шокирует, помедлив с ответом и отвернувшись, — Я им владею. Знаешь, что такое шахматы?
А как же клумбы?... Может, Морис — садовник? Или Альма? Им бы тоже подошло. Они все чудесные — искренне так считаю.
Я сжимаю ручку пальцами, когда черкаю в замешательстве: «Знаю. Но не знаю, что такое "клуб"». Флойд снова обращает взор на лист и тихо усмехается без укора.
— Ну... место по-интересам, где собираются люди и проводят время. Вроде того.
Через считанные секунды он внимает новый вопрос: «Получается, в твоем клубе проводятся шахматные партии?». Я жалею, что спросила. Потому что замечаю краем глаза, как парень прикусывает кончик языка... мне не стоило лицезреть это. В горле запершило.
— Да, — неброско бормочет, обвивая натренированными предплечьями длинные ноги, — Все так. Хочешь, расскажу что-то еще о своем мире?
Я без колебаний киваю, будто голодаю по сказкам. И Флойд вытаскивает вкуснейший шоколад, приступая к рассказу: мягко, без спешки, периодически уточняя, понимаю ли, о чем идет речь. А я не понимаю... он делится про дом. Толкует о каких-то квартирах... это так странно. Люди действительно живут друг над другом? Разве им удобно?
«Можешь зарисовать?» — прошу я, параллельно наслаждаясь лакомством. Он не отказывает. Без проблем берет альбом и чуть откидывается к скошенной стене затылком, забавно бубня:
— Из меня дерьмовый художник, кошечка. Но попробую, конечно.
Я глотаю скопившиеся нервы, когда следую за ним и тоже прислоняюсь головой к доскам, дабы следить за рисунком. Наши плечи случайно соприкасаются, и кадык парня тяжело перекатывается от пробежавшего тока. Он мельком осматривает ту область, которая контактировала со мной. Поджимает пухлые губы и утыкается в творчество. А я попросту раскаиваюсь за очередной грех. Хотя такое ничем не отмолить....
— Вот так выглядит здание, — негромко проговаривает, ответственно стараясь передать картину достоверно, — Вытянутое. Пять этажей. Кофейного цвета... — он ищет коричневую ручку и вытаскивает ее из упаковки, чтобы заштриховать пустоты, бесконечно поглядывая на меня или на мои... губы, из-за чего покрываюсь малым жаром, — Много зеркальных окон. Прямо напротив него, вдоль центральной улицы, расположен хороший ресторан «Urban Graze»... — Флойд подмечает, как взялась за подбородок, и наконец разрешает загадку столетия мирным тоном, — В ресторанах готовят еду. Ты приходишь туда, чтобы поесть. Выбираешь понравившееся блюдо и заказываешь его. Ассортимент большой. Салаты, супы, вторые блюда, десерты, напитки. Туда я тебя приглашал. И... предложение в силе, разумеется. Ты только скажи, что хочешь поехать — я сразу увезу.
Увезет? Мне нельзя. Отхвачу по полной программе. Отец избил за вопрос про город. Что будет, если уеду на пару часов? Убьет. Флойд не понимает... к счастью, не настаивает. Слегка поджимает губы в акте некого расстройства и переводит тему в прежнее русло, не меняя громкость бархатистого голоса.
— На каждом этаже по несколько дверей — это входы в квартиры. Моя квартира — тридцать пятая, — я действительно благодарна тому, что он все помечает на бумаге, это облегчает усваивание информации, — В доме четыре подъезда. У меня первый. Вот так, смотри, — на листе добавляются свежие линии и цифры, — У здания стоят много автомобилей, вровень моему... — секундная пауза и нахмуренность веселят, он поправляет сам себя, чуть ворча, — Нет, не все машины классные, только моя, конечно. Но там много машин, да. В городе ими активно пользуются.
На мне бесконтрольно появляется слабая улыбка. Флойда волнует, что сочту, будто есть кто-то лучше него? Зря переживает. Если бы передвигался на суповой ложке, ничего бы не поменялось в моих глазах. Стоп... я попробовала пошутить снова?...
Вернусь домой и уткнусь в книги, чтобы выискать молитву подлиннее и посерьезнее. Меня накажут свыше. Не дадут зачать ребенка, из-за чего стану огромным разочарованием. Все будут относиться, как к мусору. Потеряю уважение общины. Этого нельзя допустить... плохи мои дела. Крайне плохи.
Так или иначе, на переднем плане выступают другие мысли. Я лишь цепляюсь за те, разумные, чтобы сохранять хотя бы малую чистоту. Но это трудно, потому что наши плечи соприкоснулись вновь...
Он не отстраняется сам. Ждёт и угадывает, отдалюсь ли я. Повисает хрупкое молчание, почти звенящее, в котором чувства душат горло горячей хваткой. Я стараюсь держаться ровно, гляжу вперед и еле глотаю. Голова Флойда без стеснения повернута к моей. Он так осторожничает... теперь даже смотрит робко, медленно обводя взглядом профиль опять и опять.
А затем решает выбить любую сохранившуюся здравость.
— Ты очень красивая, Френсис, — нелегко шепчет, переполненные слова ударяются об мою щеку и высасывают кровь, — Знаешь об этом?
Я умерла.
Об этом и вела речь мама? «Не соблазнись перед демоном». Но у него внешность ангела... пусть и падшего. Мужчину словно изгнали из светлого места за непослушание высшим силам, и он перешел на темную сторону. Но ведь... это ведь не так плохо... он... Флойд... прекрати...
Его голос звучит, как обещание из ада, произнесенное в раю. Сплошные противоречия. Мое сердце громыхает по телу раскатами, и я глупо мотаю головой в заикающемся жесте «не знаю». Краем глаза вижу, как идеальная челюсть сомкнулась, а брови сдвинулись. И он вторит тем же прерывистым шепотом, будто опасаясь чего-то не меньше меня. Опасаясь самого себя.
— Самая красивая. Я говорю правду. Кошечка, которая заслуживает другого места. Счастливой жизни. Тебе страшно от таких вещей...
— Нет, — неожиданно шепчу, и это поражает нас обоих раскатом молнии, оставляя звон в висках.
Он даже секундно дернулся, распахнув тяжелые ресницы и смочив губы, анализируя, не почудился ли ему мелькнувший миг. Я прекращаю дышать и прикладываю ладонь ко рту, впадая в мелкую тряску. Это не специально. Случайно. Обещаю. Клянусь. Я случайно. Простите, простите, я случайно, я не хотела, все вышло не нарочно.
На парня накатывает протест: ему не нравится, сколько вины источает мое лицо. И я готовлюсь к тому, что он кинется яростно толковать о «нормальности» права говорить. Полагаю, он готовится тоже. Собирается поступить именно так. Но затем, дав себе еще одну секунду, оглядев мои дрожащие пальцы и побелевшую кожу, запрокидывает голову, играя желваками шеи, и прислоняется к стене, чтобы бегло взять... ручку с альбомом. Длинные пальцы выводят неровные буквы черными чернилами. Мне трудно прочитать их поначалу из-за пелены увесистых слез. Я часто моргаю, позволяя двумя соленым каплям скатиться по щекам и разбиться об выразительные костяшки, отчего Флойд испускает тяжкий дрожащий выдох, значение которого мне не дано познать. Но слова разобрать получается.
«Ты не сделала ничего плохого. Не стыдись того, что живая. Я тобой горжусь. Столько труда прилагаешь, хоть и не осознаешь этого. Главное — не отталкивай. Если тебе нужен перерыв, скажи. Не буду приезжать дня четыре или неделю...»
Там написано что-то еще, но я не дочитываю, когда беру красную ручку и чуть придвигаюсь, дабы зачеркнуть тревожное предложение. Мне не нужен перерыв. Я не хочу, чтобы он пропадал. Скучала тридцать шесть часов, а Флойд говорит о какой-то неделе. Потому недовольно закрашиваю часть написанного: он приоткрывает рот, не понимая поначалу, но затем, когда схватывает суть, улыбается, таращась на меня так, словно я совершила очередной подвиг. В нем буквально плескается похвала и жажда поощрить.
Я откладываю ручку, смущаясь внимания, и читаю то, что осталось в коротком тексте. «Ты действительно смелая кошечка. Все постепенно. В твоем темпе. Это твоя жизнь, и тебе решать, как шагать».
Почему он такой замечательный? Я живу в белой общине, но, по-сравнению с Флойдом, люди здесь мрачные. Да, парень ругается на Сраллю и порядки. Порой его высказывания сродни острым ножам, и я вздрагиваю, когда с красивых уст произносится что-то такое, что у нас считается невиданной грязью. Иногда он говорит про прикосновения, про тела, про желания — и у меня внутри всё сжимается, будто я нарушаю правила просто потому, что слышу это. Но, вместе с тем, Флойд умудряется зализывать раны, как сейчас. Я не встречала никого более контрастного. Он не взрывает мой мозг. Он его... переворачивает.
Я смотрю на полосу света с окна и покрываюсь болью, ведь скоро начнет светать. Время вновь подошло к концу. Флойд тоже смекает: его грудная клетка протяжно опускается. Я заправляю локон волос за ухо и нехотя пишу в альбоме, что лежит на его коленях: «Ты приедешь завтра?».
Его нежный ответ не может успокоить, но я все понимаю и грущу лишь секунду. Ожидание не напрасно.
— Не получится. Работаю работу. В субботу ночью есть возможность. Договорились?
В городе все вверх тормашками. Играют в шахматы после захода солнца... безумцы. Я киваю, чувствуя себя переутомленной от объема открытий. Цветные ручки, квартирные дома, рестораны...
Что же еще таит тот удивительный мир, в который мне так отчаянно запрещают попасть?