Везунчик

Под покровом тёмной-тёмной ночи в тёмном-тёмном здании в тёмном-тёмном помещении творились светлые-светлые дела.

Лёгкой и тихой походкой я подкрадывался к застывшим на месте людям, ласково приобнимал их за горло и зажимал платком предположительно страдающие насморками носы.

Спрашивается, зачем?.. Это всё моя заботливость виновата. Прошёл слушок, что здесь возможно распространение всякой заразы, вот мы с платочком и пытаемся по мере сил позаботиться о людях. Людям это очень нравится: настолько, что они просто в обморок от счастья падают.

Так что неудивительно, что вскоре у моих ног штабелями покойники лежали. То есть, поклонники, конечно же, поклонники — даже несмотря на то, что они от переизбытка эндорфинов в крови отказывались подавать хоть какие-нибудь признаки жизни, они все до единого были вполне себе живы и, увы, даже здоровы. Ибо, как это ни прискорбно, но пока что мы с платочком так и не нашли никого, кто сопливит — не исключено даже, что эта зараза проявляется несколько по-другому. Ну да мы не расстраиваемся: придёт наш час и обязательно найдётся хоть кто-нибудь с насморком, кого мы сможем героически и самоотверженно спасти от всяких там злокозненный козюль!..

Ведь никто и ничто не в силах остановить нас от шагания по светлой-светлой дороге причинения людям добра. Даже такие мелочи, как сопротивление не понимающих своего счастья благородно облагодетельствованных нами носов.

                                                                         * * *

О том, что Министерство не устраивает изрядный суверенитет школы, знали все.

О том, что Министерство давно пытается подкопаться, чтобы поставить в ней своего человека, догадывались многие.

В то, что осторожные попытки многих и многих аккуратненько погрешить в целом весьма непогрешимый образ директора Дамблдора всё же окажутся когда-нибудь успешными...

Вот в это-то как раз по-настоящему верили единицы.

                                                                        * * *

Шарик... красивый. Он такой... шарик. И такой красивый, да.

А ещё на него можно (и нужно) долго-долго смотреть, любуясь игрой дыма и отстранённо гадая, как по нему гадать. Профессор Трелони авторитетно заявляет, что как-то всё-таки по нему гадается, но как именно она отчего-то предпочла столь же авторитетно умолчать. Я бы, конечно, предпочёл просто поверить ей на слово, что это не просто украшение интерьера, да только она у меня раскопала талант и категорически запрещает мне закопать его обратно, что, конечно, прискорбно — я по-своему люблю закапывать всякие таланты. Даже иногда подумываю: а не открыть ли мне собственное престижное похоронное бюро?.. "Похоронное бюро от Мальчика-Который-Выжил: если Ваш Талант не выжил, спите спокойно — мы его для Вас закопаем!".

К слову про спать спокойно.

Клубился дым в гадальном шаре, клубился дым от благовоний, и в сознании тоже что-то клубилось и нашёптывало, что если сейчас неожиданно лечь поспать, то потом можно будет сделать вид, что у тебя было видение. И ведь ты даже и не солжёшь — ведь видение у тебя в любом случае действительно будет. Видение в виде сновидения, конечно, но разве же от какого-то там "сно" оно станет менее виденеистым?..

К слову про Мальчика-Который-Выжил.

Я бы с удовольствием зарыл тот талант, который дал мне такое прозвище. Оно какое-то... Кхм... В общем, какое-то оно не такое. Да и приесться уже успело так, как ни в жизнь не наесться ни одному даже самому зажравшемуся Пожирателю. Может, сменить на какое другое?.. Вот, скажем, Мистер-Смертельный-Платочек. А что, грозно!.. И звучит! И...

...и не совсем соответствует действительности: ведь от нас с платочком, конечно, ещё никто не ушёл, но и в мир иной от нас тоже никто так и не убёг.

Да, тогда уж надо зваться Мистер-Спасательно-сморкательный-Платочек. А это уже как-то не звучит. А, ладно, чёрт с ним, с выжившим мальчиком — я ж из ума последнего выживу, придумывая достойную замену.

Да и вообще, профессор Трелони надрывно подвывает, что надо очистить своё сознание от посторонних мыслей.

Отстранённо соглашаюсь, ведь она в чём-то права: моя голова — мои мысли, так что нечего в ней думать всяким посторонним всякие посторонние мысли, ибо для этих посторонних мыслей есть посторонние головы. Вот.

...и дым всё клубился и клубился, и в башне становилось всё жарче и жарче, и сознание уплывало всё дальше и дальше, пока, не махнув на прощание веслом, наконец не уплыло за горизонт...

— Мистер Поттер! У Вас было видение!..

Знаете, когда твой будильник уверяет тебя, что надо вставать — ты встаёшь. И если сейчас, разнообразия ради, твой будильник вдобавок уверяет тебя, что у тебя было какое-то видение, то нет смысла отнекиваться, открещиваться и говорить, что ты его вообще в первый раз в жизни видишь и вообще, у тебя с этим видением ничего-ничего и никогда-никогда не было, а потому:

— Было, — киваю я. — Я видел... — ...сон. Но этого мы ей не скажем. Итак, кого мы могли видеть? Пожалуй, какую-нибудь бабу. Но видение не могло быть эротическим, ибо вокруг третьекурсники и ибо в почти средневековой школе почти как в СССР: то есть секса не предполагается. Совсем. А, значит... — Я видел мать. Она звала меня. — Звать надо куда-нибудь. Куда? Или, может, зачем? Поесть? Кстати, это было бы весьма неплохо. Ах, нет, не то: не надо разочаровывать профессора Трелони. Да, определённо, тут может быть только один приемлемый ответ.

Выдыхаю и трагично произношу ещё раз:

— Я видел мать, она звала меня... — Для нагнетания обстановки выдерживаю паузу и продолжаю чуть хрипловатым шёпотом: — В могилу.

Судя по блестящим от слёз и восторга глазам за огромными и толстыми стёклами очков, по дрожащим рукам и попыткам меня как-то утешить тем, что все знаки и так говорили о моей скорой и ужасной кончине, у меня таки талант.

Сижу со скорбной миной и время от времени киваю в такт подвываний Трелони.

Конечно же, она в чём-то права: пожалуй, у меня и впрямь талант. Только вряд ли этот талант — пророческий.

                                                                           * * *

В магическом мире так давно зрели перемены, что уже не раз успевали перезреть, истлеть и пересохнуть прежде, чем иметь несчастье быть воплощёнными в жизнь.

Однако не всем переменам так везло.

— Кхе-кхе, — демонстративно откашлявшись, несколько перезревшая перемена продолжила. — Прошу минуточку внимания. Как уже объявил многоуважаемый профессор Дамблдор, Министерство магии весьма заинтересовано в расследовании таинственных покушений в стенах школы, а также...

Я внимательно вслушивался в высокий почти девчачий голосок и ловил себя на мысли, что, конечно, перемены важны и нужны, но в данном конкретном случае вся школа однозначно и единогласно проголосовала бы за застой.

Что бы они все понимали.

                                                                                 * * *

В классе было тихо: вся аудитория сидела с открытыми ртами и внимала увлекательнейшему рассказу, пока Гермиона не осмелилась робко поднять руку.

— Да, мисс?.. — Отвлёкшись от вещания, прощебетала мадам Амбридж.

— Мисс Грейнджер, мэм. Я хотела сказать, что болотные фонарники были в нашей учебной программе за третий курс.

— Возможно, мисс Грейнджер, но в новой учебной программе, утверждённой Министерством магии, они изучаются именно на пятом курсе. А потому я продолжу свой рассказ...

— Но, профессор! Как же мы сможем научиться себя защищать, если только и будем делать, что повторять теорию за предыдущие годы?

— Минус пять баллов с Гриффиндора за то, что перебиваете преподавателя из-за всяких глупостей. Подумать только: защищать!.. Помилуй Мерлин, деточка, зачем вам себя защищать?

Гермиона от возмущения совершила частичную самотрансфигурацию в рыбку и, в рамках фигурального пребывания в рыбьей чешуе, буквально безмолвно хватала воздух ртом, пока профессор в красках рассказывала, чем могут быть чреваты походы по болотам.

Я тоже поднял руку и дождался, когда мне с вежливой улыбкой скажут:

— Да, мистер Поттер?..

— Я бы хотел поинтересоваться примерно тем же, что и мисс Грейнджер, только несколько по другому поводу. Вы позволите?..

— Да, мистер Поттер. — С акульей улыбочкой и взглядом садиста, едва прикрытыми тоннами розовых рюшек и слащавыми речами, прощебетала соглядатай Министерства.

— Просто с одной стороны я с Вами, профессор, конечно же совершенно согласен: зачем детям защищать себя самим, когда в Министерстве есть целый Аврорат защитников? И недоумеваю я по другому поводу. Отчего Министерство включило в программу болотных фонарников вообще? Зачем их изучать? Что вообще делать благовоспитанным магам на болотах? Что? Гулять по ним, что ли? — В недоумении развожу руками. — Но зачем же гулять по таким опасным местам, когда Министерство магии специально выделило ряд мест для гуляния и отдыха. И вот там, в безопасности и спокойствии, и подобает гулять всем приличным людям. А неприличным, разгуливающим по болотам, так и надо, если они вдруг попадут в трясину, в лапы фонарников, крокодилов, гигантских лягушек или ещё там какая напасть с ними приключится. И вообще, с моей точки зрения, на уроках по защите от тёмных сил стоит уделять внимание не гипотетическим опасностям, с которыми вряд ли кто-то из присутствующих вообще столкнётся в жизни, а говорить надо про что-то более близкое каждому: в частности, про более страшных зверей, которые живут совсем рядом с нами и которых часть людей наивно считает абсолютно безобидными и совершенно безопасными. Но это не так. Далеко не так.

— О ком же Вы, мистер Поттер?

— О хомяках, мадам Амбридж, о хомяках.

Раздались смешки, я покачал головой.

— Я серьёзен как никогда. Вот Вы, мадам, боитесь хомячков?

— Конечно, нет.

— И очень, очень зря. Это же страшнейшие звери! Вот, скажем, окажетесь вы с хомячком на необитаемом острове, практически без еды, воды и без особых шансов на спасение. И по незнанию, считая этого страшного зверя совершенно безобидным, уйдёте обследовать остров и удостоверяться, что он совсем и точно необитаемый. И легкомысленно оставите хомяка наедине с той немногой едой, что у вас ещё была... Вернётесь вы, конечно, быстро, ведь островок необитаемый и совсем маленький, но хомяк — не только страшный, но ещё и очень быстрый зверь. И вот вернулись вы, пусть и быстро, а еды уже нет — хомяк всё ухомячил. И всё — голодная смерть!.. А всё из-за того, что вы легкомысленно отмахиваетесь и забываете, что у хомяков тёмная, пожирательская природа... — Класс замер и лишь тихо всхрюкивал, подавляя полуистерический смех. — Страшный это зверь, в общем. Страшный, ненасытный и подлый. Я вообще считаю, что именно он — настоящий символ Пожирателей смерти, и именно им до́лжно устрашать и запугивать людей. И чёрной меткой должна была быть не змея, выползающая из черепа (это, конечно же, весьма готичненько, но та-а-ак банально), а хомяк, который всё пожирает и пожирает, причём пожирает именно что всё... Да, вот это по-настоящему страшно.

— Мистер Поттер. — С понимающей, а не приклеенной приторно-слащавой, улыбкой, мягко проговорила профессор. — Благодарю Вас за интереснейшую точку зрения. У Вас всё?..

— Почти. Я просто хотел сказать, что действительно так думаю и что это на самом деле очень страшные звери, а страшнее них только клобкопухи. И вообще по большому счёту опасность представляет буквально всё. Абсолютно всё. А посему... — Набираю побольше воздуха в лёгкие и рявкаю: — ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ!!!

Класс замер и испуганно на меня вытаращился. Я встал.

— Нельзя никому доверять, как бы бело и пушисто тот не выглядел. Запомните, что истину глаголят не младенцы, а Министерство и авроры. В частности, стоящий в дверях мистер Грюм, который наверняка поддержит меня в том, что нет в этом мире ничего безвредного, не так ли?..

Аврор усмехнулся, кивнул то ли мне в знак согласия, то ли Амбридж в знак приветствия, и коротко приказал: "На выход".

                                                                                               * * *

Первое, что мне сказала сидящая подле Бали, было "хи-хи". Потом ещё были "ха-ха" и "хе-хе", и только потом уже:

— Твои глаза прямо горели пониманием, ты прямо был ярым сподвижником Амбридж.

— И не говори, Бали, мои глаза так горели фанатизмом, что я и сам начинал подумывать об огнетушителе.

Молчание.

Я ждал.

Секунда, вторая, третья...

— Что, никак не можешь забыть ту историю с хомячком?..

Дождался. Знал же, что теперь снова будут полгода припоминать то злосчастное хомячище.

Фыркаю и гордо молчу, и мы в молчании ухомячиваем разделённое пополам яблоко, ожидая, когда нам объяснят, чего ради снимали с урока.

                                                                                                             * * *

По возвращении из Министерства неподалёку от кабинета директора я увидел сидящую на подоконнике грустную и потерянную Гермиону.

— Выглядишь так, будто бы долго и с удовольствием читала тот фолиант, что я тебе подарил за оказанную помощь в укрывательстве от Снейпа, и теперь тебе очень грустно, что последняя его страничка уже дочитана.

Она натянуто улыбнулась, мы немного подискутировали о различных способах трансфигурации живых предметов в неживые и о моральных аспектах сего действа, из чего как-то плавно переключились на обсуждение всеобщего права на жизнь и нехорошести Упиванцев, которые им мало того, что небрегут, так ещё и всеми причиняемыми ими смертями упиваются.

— Или вот недавно, когда они весь персонал маленькой частной больницы уничтожили так, что от них и следа не осталось!..

— Да, об этом писали в "Пророке", — кивнул я. — Безобразие, конечно. И куда только Аврорат смотрит, спрашивается?

— Врачей, тех, кто спасает людям жизни! И как только не совестно! Да этих свиней надо!.. Надо!..

Гермиона возмущалась и не находила слов.

— ...к мяснику?.. — Предложил я и улыбнулся. Грейнджер побледнела. — У тебя родители врачи, я помню. Поэтому тебя это так возмущает, ведь на месте тех бедолаг могли оказаться и они. И ты рада, что всё же не оказались, и тебе совестно, что ты так этому рада, ведь у других, не-твоих-родителей, тоже ведь были семьи, дети, были те, кто любил их и те, кого любили они.

Гермиона вздрогнула и подтянула колени к груди.

— Перестань накручивать себя. Сейчас война, а война — это всегда скотобойня, на которой вооружённые до зубов свиньи не согласны с мясниками в том, кого именно нужно пустить на мясо.

— Как можно сравнивать живых людей со свиньями, как можно!.. — Её уже открыто начало трясти.

— Да. Вот именно. И вот в этом-то и вся моя проблема, Гермиона, что и мне этого не понять. Для меня они такие же люди, да и тех же свиней по-своему жалко — тоже ведь живые. Но признайся, ты ведь и сама воспринимаешь их именно так: как грязных, как мерзких, как недостойных топтать эту землю. Ты же ведь радуешься, читая в "Ежедневном Пророке", что в результате очередного рейда авроров погибли Упивающиеся Смертью. Ты радуешься и думаешь, что чем больше этих свиней подохнет, тем лучше. — Гермиона зажимает ладошкой рот и в отрицании мотает головой. — Радуешься, конечно, радуешься. И тебе стыдно. Потому что думаешь, что, может, они и негодяи, но ведь и у них же тоже наверняка есть кто-то, кто будет о них плакать.

— Лаки, я...

— Просто если ты относишься к ним не как к людям, а как к свиньям, то и они имеют полное право считать нас мясниками, которых самих давно пора уже на скотобойне...

— Замолчи!.. — Из её глаз потекли слёзы.

— Ну, что же ты, глупенькая. Не стоит проливать понапрасну слёзы. И прости мне мои слова, но я не исполняющий обязанности Дамблдора и не обязан говорить красивые патетические речи, взывать к лучшим чувствам и давить на патриотизм с целью получить ещё дополнительно парочку-другую хрюшек на заклание. Хотя, прости-прости. — Демонстративно даю себе по губам. — Овечек, конечно же. Ведь свиньи — это грязные, мерзкие, подлые Упивающиеся Смерти, а все остальные — невинные овечки, борцы со злом, светлые, чистые и прекрасные.

— Но ведь!..

— Гермиона, вся эта идеологическая шелуха мигом слетит после первой же настоящий крови, и ты поймёшь, что всё это — бессмысленная резня, благодаря которой пускаются на мясо десятки и сотни талантливых волшебников. А теперь подумай ещё раз и реши, хочешь ли ты идти.

— Куда идти?..

— Ты же ведь ждёшь профессора Дамблдора, верно?.. Он скоро вернётся, буквально через час-другой. Ты ведь хотела поговорить с ним о будущем. И если так хочешь — иди, конечно, к нему. И заодно можешь ему рассказать, какими бредовыми страшилками я тебя пугаю. Он покачает головой, скажет, что я, конечно же, не прав, произнесёт несколько прочувствованных речей, нанесёт потолще слой идеологической шелухи — так, чтобы крепко держался, чтобы не вздумал слетать ни после первой, ни после второй резни.

Гермиона перестаёт плакать и смотрит молча, почти с ужасом.

— Просто пойми, что мы такие же свиньи и такие же мясники. И что какую бы ты сторону не заняла, исход всё равно будет один. Ведь если откинуть прочь все эти статусы героев и злодеев, то под их масками окажутся одни и те же лица: лица убийц. Ты считаешь меня убийцей? — Она помотала головой. — Нет? А у меня руки в крови по самые ноги.

Гермиона нахмурилась:

— Но...

— Но мы светлые и правильные, верно? Мы ведь просто выполняем приказы. Они, впрочем, тоже, но нам приказы отдают те, кто на то в глазах общества имеет право. Хотя, если копнуть поглубже, то имеет ли вообще кто-либо право отдавать такие приказы?..

Она молчит, дрожит и кутается в свою форменную гриффиндорскую мантию, и я говорю уже мягче:

— Я сказал это тебе потому, что вижу: ты накручиваешь себя, хочешь пожертвовать своей жизнью во имя светлого будущего, а ещё думаешь, что как закончишь Хогвартс, так сразу же вызовешься добровольцем в борьбе со злом и кинешься в самую гущу сражений. А это глупо. Гермиона, не думай, что если ты изберёшь другую профессию, то предашь какие-то идеалы, что своим решением ты проявишь трусость или станешь отсиживаться в стороне, пока твоя страна захлёбывается кровью. Ведь Аврорат — это не твоё призвание. Ты не убийца, Гермиона, и не бездумный исполнитель чужой воли. Ты не сможешь так — слепо выполнять приказы. И постарайся понять, что я работаю на Министерство, на маггловское Министерство. И на настоящий момент наше Министерство сотрудничает с вашим, и пока это так, я буду делать то, что мне говорят. И это хорошо, по-настоящему хорошо, потому что если когда-нибудь, — не дай Бог, конечно, — но если когда-нибудь Министерство магии падёт и власть захватит Волдеморт, наше маггловское правительство вынуждено будет с ним договариваться. Представляешь последствия? — Она сглотнула и кивнула. — Я не пойду против Амбридж: мне не с руки рубить сук, на котором мы все сидим. И я буду радостно поддерживать любые инициативы, исходящие от законной власти. И тебе того же советую: она не худшее, что может с нами всеми случиться. Далеко не худшее. А Аврорат всё равно не твоё призвание. Зелья, чары, руны — вот то, что у тебя всегда получалось лучше всего. Подумай ещё раз: если так уж хочется быть полезной, то вспомни, что и колдомедики, и аналитики стране тоже очень, очень нужны.

Гермиона медленно поднимается, кутается и смотрит пустым взглядом вдаль. Из кармана мантии виднеется смятый выпуск утреннего "Ежедневного Пророка", глаза чуть покраснели от уже пролитых и ещё нет слёз, и, наконец, она глухо шепчет:

— Я не пойду к директору.

Недолгое молчание, моя лёгкая улыбка: в этом обещании намного больше, чем заверение никому не рассказывать о нашей милой беседе или залог сохранять спокойствие.

— Я знаю.

Она почти уходит, когда я окликаю её:

— Амбридж здесь ещё и со стипендиальной комиссией, не забывай это. Так что постарайся с ней не ссориться сама и уговорить остальных тоже не изображать из себя Спартаков и не устраивать восстаний: вы не униженные и оскорблённые плебеи и уж тем более не рабы, да и в Министерстве не патриции сидят. И ещё... С четвёртого курса будут набираться группы для усиленных занятий практикой по защите от тёмных сил, но это — курсы подготовки будущих авроров. И это билет в один конец, так что если пойдёте на них, то безвозвратно лишитесь права выбора профессии.

Она хмурится и уточняет:

— Об этом ещё не объявляли, ведь так?

— Объявят за ужином. Надеюсь, ты сможешь убедить своих не записываться всей дружной гриффиндорской гурьбой на эти занятия. Надеюсь, ты не станешь записываться на них сама и не дашь на них записаться Джинни.

Подтекст был таким явным прямым текстом, что невозможно было не понять: курсы эти лучше десятой дорогой огибать.

— Что у тебя там с Джинни? Без изменений?

Неопределённо пожимаю плечами:

— Маятник. В смысле я колеблюсь, она колеблется, но скоро мы заколебаемся колебаться и всё же раскачаемся и доколебёмся, не переживай.

Она кивнула и, наконец, ушла, а я смотрел ей вслед и думал, что какого только пафоса порой не наговоришь, чтобы отговорить чрезмерно отважных гриффиндорцев кидаться почём зря грудью на амбразуру. Просто если не будет бунтовать львятник, то и равенкловцы с хаффлпаффцами будут смирно себя вести, не говоря уж про осторожных слизеринцев.

А затишье — это как раз то, что нам сейчас наиболее выгодно.

                                                                                                     * * *

Вся школа считала, что я против Амбридж и что, демонстративно её поддерживая, я насмехаюсь и иронизирую. И только сама мадам знала, что насмехались и иронизировали мы вместе и именно над теми, кто насмехался и иронизировал над нами.

— Признаться, мистер Поттер, я несколько слукавила.

Киваю и улыбаюсь. Она умна, жестока и цинична, но за слащавым фасадом, за приторными речами и оборочками на розовом костюме этого почти не видно. Но только почти, а потому если знать, как и куда смотреть...

Мы сидели у неё в кабинете, в котором стены украшены тарелочками с ненатурально милыми котятами, в котором всё было оформлено настолько в стиле куклы Барби, что если не знать этого жёсткого до жестокости взгляда...

Но она и впрямь была умна, и потому поняла мою речь на первом уроке верно и пригласила вечером на чашечку чая к себе в кукольный кабинет.

— Пожалуй, не могу сказать, что боюсь хомячков. Но им определённо место в клетках. В просторных, уютных, тёплых клетках, в которых Министерство позаботится, чтобы вдоволь было корма.

— Вы и не представляете, как я рад, что мы с Вами друг друга понимаем!.. Я вообще-то люблю животных вообще и зверей в частности и особенности... — Многозначительная пауза, я вдыхаю запах чая, любезно налитого в белую чашечку с голубой каёмочкой и ароматно благоухающего на всю комнату какими-то зельями. — Но некоторых лучше, и впрямь, держать в зоопарках и не допускать, чтобы их кормили с рук любопытные дети. А то ведь дети — они такие!.. Им только дай волю, обязательно закормят. — Многозначительно усмехаюсь. — И ведь, что страшно: закормят кислятиной. Скажем, теми же лимонами попытаются накормить хомяков.

— Вы правы, это было бы страшно.

— Действительно, очень страшно. Особенно если хомячки уже в возрасте... Переживут ли они, если им скармливать этакую кислятину целиком?.. Да даже если и не целиком, а только дольками, всё равно. Слишком опасно.

Мы переглянулись, улыбнулись и продолжили нашу увлекательнейшую беседу о зоологии, ботанике и всеобщем благе для всех вообще и хомячков в частности.

Она ведь действительно умна, жестока и цинична.

И она мне чем-то безотчётно импонирует.

И даже если и мается душа в предчувствии грядущих потерь и проблем, и даже если я знаю, что только что подписался на что-то, что может потом очень серьёзно аукнуться, но...

Амбридж мне и впрямь чем-то по-своему нравится.

    ***Продолжение следует***