Везунчик

    Я не потерялся.

Для того чтобы потеряться надо куда-то уйти, оказаться в каком-то неизвестном месте и не знать, где ты находишься. А я никуда не уходил и прекрасно знал, где нахожусь: на качелях, в парке, в Лондоне.

   Я не сбегал.

"Сбежать" предполагает активную деятельность, что ты каким-то образом уходишь, причём уходишь быстро — бегом, и уходишь куда-нибудь "туда" откуда-нибудь "отсюда". А я не сдвинулся с места и никуда-никуда не бегал.

Так что я не терялся — я прекрасно знал, где нахожусь.

Так что я не сбегал — я просто не пошёл следом.

Так что я не врал, ни капельки не врал, когда так и отвечал взрослым на их глупые вопросы.

И на равнодушно-вопросительное: "Ты один здесь, мальчик?", — я тоже совершенно правдиво отвечал, что нет, не один. Ведь когда на твоих коленях лежит и смешно дёргает ушами щенок, нельзя не посчитать до двух, а раз ты считаешь до двух, значит, ты уже не один.

К слову про щенка. Щенок был чёрным с небольшим беленьким "галстучком" на шейке, красивым и, что важно, моим. Теперь уже — моим. Он пришёл сам, очень просился на ручки и, напросившись, всем своим видом показывал, что ему со мной хорошо и тепло, а если кому-то со мной в кои-то веки хорошо, то с чего бы мне вдруг этого "кому-то" прогонять? Тем более что, во-первых, эта "блохастая псина" Дурслям никогда бы не понравилась, а, во-вторых, Бродяга пришел ко мне сам и уходить никуда явно не собирается, а кто я такой, чтобы его прогонять?

Так мы и сидели, качались и никого не трогали, когда полицейским взбрело в голову забрести именно в эту часть парка и не пройти мимо нас. Причём именно "не пройти", то есть остановиться, подойти и, в случае с одним из них, присесть передо мной на корточки.

— Привет, меня зовут Ричард.

Мужчина мне чем-то понравился, возможно, тем, что не стал сразу что-то выспрашивать у меня, а начал взамен рассказывать что-то сам. Впрочем, возможно, мне просто понравилась его фуражка: уж очень она красивая. Да и когда дяденька полицейский присел, то выдалась такая возможность её разглядеть поближе, которую просто грех было упускать.

— А у Вас какое сердце? Львиное? — Тётя недавно по телевизору смотрела какую-то передачу, и там у какого-то Ричарда сердце было именно львиным, поэтому стоило уточнить, не про этого ли Ричарда говорили.

Но мужчина покачал головой:

— Самое обычное, человеческое, — после чего улыбнулся и спросил: — Потерялся?

Что-то в нём и впрямь было такое настоящее и — человеческое, — что не давало отмахнуться от него так же, как и от остальных праздно интересующихся.

— Нет. — Я в очередной раз не солгал, но на этот раз почему-то эта не-ложь срывалась с губ не так легко.

— А где твои родители?

— Далеко... Предположительно, на небе...

— Они что, лётчики?..

— Нет. Они умерли.

Мне не стали врать, что им очень жаль, а просто кивнули задумчиво и уточнили: "Сирота, значит?".

Темнело. Холодало. Дурсли за мной не вернулись, не поставили на уши весь парк в моих поисках, ну да и слава Богу — так ведь и впрямь всем будет только лучше. Но не сидеть же мне на этих качелях всю жизнь, верно?..

Так что я ответил честно, что да, сирота, что нет, не потерялся, и нет, не сбегал, и да — так просто получилось как-то.

И вот так как-то и получилось, что мне протянули ладонь и предложили пойти с ними, а я и согласился.

   О том, что Дурсли меня всё-таки искали, мне сообщили уже через два часа после того, как привезли в какой-то офис, ненавязчиво расспросили про здоровье и про имеющихся родственников, усадили за стол, напоили молоком и накормили печеньем.

О том, что из-за неполадок со светофором в их машину, в которой они ехали в полицейский участок, врезался грузовик, и они погибли на месте, мне тоже сообщили сразу.

— Я всем неприятности доставляю.

— Достойный вид деятельности. А хочешь профессионально доставлять неприятности плохим дядям на благо Родины?

О том, что информация об аварии уже просочилась в прессу, что по официальной версии я погиб вместе с родственниками и что идти мне некуда, а в парке они на меня натолкнулись не случайно, мне тогда не сказали прямо. Но намекнули достаточно непрозрачно, чтобы можно было догадаться: меня уже втянули куда-то, откуда так просто не вытянуться.

— Что скажешь?

Соглашаться неизвестно на что было неправильно. Но мне надоели все эти попытки разобраться в правильностях и неправильностях, а потому я просто ещё раз принял протянутую руку Ричарда, сказав только:

— Щенка и фуражку не отдам. И я хочу ещё молока.

Бродягу мне оставить позволили, организация это правительственная, в приют не отдадут, молока ещё дадут, так что я благополучно решил, что про Дурслей лучше не вспоминать и что всё, наверное, даже хорошо.

Через неделю мне скажут, что вопрос о принятии меня в проект был окончательно решён в эти первые два часа, проведённые за разговорами и жеванием печенья, и никакого согласия на то с моей стороны им вовсе и не требовалось.

Через месяц мне скажут, что это вообще за проект такой.

Но только через годы придёт осознание, насколько резкий поворот совершила моя жизнь из-за одного простого принятия протянутой руки.

                                                                                                               * * *

   Наш проект получил кодовое название "Звери" в основном из-за того, что на инициативу Ричарда кто-то из важных шишек воскликнул: "Много детей. Много маленьких детей. Вы серьёзно? Да вы с ума сойдёте в этом зверинце!". Ричард на это хмуро произнёс: "Это не звери, это дети", — на что ему резонно ответили: "Посмотрим, как вы запоёте, когда они вас растерзают".

В чём-то оказались правы оба: пока мы, как пугливые зверята, оглядывались да обнюхивались, проблем с нами не было никаких. Но как только мы огляделись и освоились, как только мы снюхались друг с дружкой и убедились, что за малейшую провинность никто нас за шкирку выкидывать прочь не станет, так сразу у нас пробудилось любопытство, от первого испуга впавшее было в спячку, и...

Впрочем, с ума никто всё же не сошёл. Наверное, потому, что детей было не так уж и много, да и не таких уж и маленьких. Вместе со мной девять человек, все примерно моего возраста, три девочки и шесть мальчиков.

Впервые мы увидели друг друга через месяц после того, как я оказался на одной из тренировочных баз.

Как выяснилось позже, мне ещё повезло: как первого принятого в проект, меня не столь уж долго мучили врачи с проверками физического и психического здоровья, да и нашли меня "профпригодным" на удивление быстро. Я тогда ещё не знал, что это за тип нахождения такой — "профпригодность", и сначала подумал, что, может, это связано как-то с тем, как и где меня нашли и подобрали, а потом — что, может, это что-то, что у меня есть, и раз уж умные взрослые это во мне нашли, то, значит, у меня это и впрямь есть, ведь им, конечно, виднее. Правда, осторожные попытки посмотреть в библиотечном анатомическом атласе, что это за часть тела такая, результатов не дали, а спрашивать лишний раз я тогда ещё стеснялся.

В любом случае уже на третий день пребывания меня начали обучать и тренировать, и хоть к тому моменту мне ещё никто и не думал объяснять, к чему меня готовят, но меня это, признаться, мало тревожило.

Три недели я был единственным ребёнком среди нескольких взрослых, а после Ричард как бы ненароком обмолвился, что скоро можно ожидать прибавления в семействе. Он так прямо и сказал: "в семействе", а ещё сказал, что мы должны стать командой, друзьями и — семьёй.

Его слова врезались в сознание, пробуравили всё насквозь, оставив зияющие дыры на месте прежней сосредоточенной старательности, но замечаний за отсутствие усердия мне так никто в тот день и не сделал. Впрочем, всё это я отмечал с какой-то нетерпеливой отстранённостью: я ждал, и, признаться, мало чего в жизни я ждал больше, чем наступления того дня, когда нас всех обещали наконец познакомить друг с другом.