Глава 15
Холодный, покрытый льдом, пол подземелья, зарисованный графитовыми изображениями символов, печатями, создавал магическую формацию, окруженную алыми реками, пребывающей с красных водопадов, и столпами, в коих скапливалась темная энергия и самых недр Земли, ядра и центра Ада. Посередине формации уже седьмые сутки медитировала Каллисто.
Все мышцы были напряжены, дрожали и губы, и руки с ногами. По вискам стекал пот. И все из-за опрокинутых наружу воспоминаний, что столько лет потихоньку становились более прозрачными, после разговора с Ангелом, вновь приобрели насыщенный яркий цвет, и превратились в тонкую брешь, откуда сущность стала пропускать следы своего существования в тени.
"Ο λεπτός πάγος είναι εύθραυστος
Η ζέστη των συναισθημάτων κάνει την καρδιά επαναστατική
Ηρέμησε το μυαλό σου
Σφυρηλάτηση χάλυβα
Σβήσε τη φωτιά
Εξομαλύνετε τα άγρια κύματα"
— Ваши усилия тщетны. Тревоги, посторонние мысли, заботы и страхи мешают вам. Оттого и медитация бесполезна.
— Медитация и должна успокоить разум. Помочь обрести холодный рассудок.
— Медитация помогает лишь тем, кто с собой честен и уже на пути к гармонии и с телом, и с душой. У вас же, моя душенька, плотные стены, за которыми бушует настоящий зверь.
— И это верное решение. Зверю место в клетке. Так спокойнее. Мне в первую очередь.
— Избегание проблемы лишь самообман. Договорись вы с ней и поверьте, ваши границы, что вы сами себе создали, сотрутся, и возможности возрастут. Если, конечно, вы желаете выйти победителем в уготованной судьбой битве.
Каллисто встала с формации и подошла к, все это время наблюдающей за ней, Сольхе.
— Сколько необходимо времени, чтобы в этих стенах полностью отринуть все трепещущие чувства?
— Боюсь, столько времени у вас, госпожа, нет. Да и я не столь талантлива, только и могу показать сторону, что препятствует вам. Уверенна, как только вы решите проблему, то и с мятежными мыслями станется. Впрочем, этому вряд-ли быть скоро. Герцог и сопровождающие близки к порогу в замок. Чуть меньше мили за смертельной стеной.
Каллисто забрала у Сольха атласный халат, прикрывая мокрую от пота длинную бордовую рубашку.
— Всё, готова? Где Луан?
— Господин уже выстроил прислугу на входе и сам собирается. Он просил меня проследить, чтобы вы успели привести себя в надлежащий вам вид. Всё же ваш отец, в отличие от вашей матери, обращает внимание в первую очередь на одежду.
Каллисто пожала плечами и прошла мимо. Ей взаправду стоило скорее подготовиться. Не следовало заставлять отца ждать. Не по этикету, не поступок родной дочери.
Дочь и отец, так похожи и так различны. Грубить отцу Каллисто не хотела. Однако, ей самое время начать демонстрировать характер и силу. И даже не столько ради самой себя, отстаивания собственной позиции, сколько для защиты Луана. Кто сейчас вдалеке от матери перед герцогом беззащитен, как, в общем-то, и Эрос. Для чего бы ангел не потребовался герцогу, Феликс ясно, как день, жаждет заиметь в руках очередную марионетку. Каллисто до конца надеялась на брезгливость отца, на его презрительное отношение ко всему, не являющемуся демоном с абсолютной аристократической кровью.
Он мог опустить ниже себя любого неугодного ему демона лишь одним взглядом, холодными темно-зелеными кошачьими глазами, что никогда не теряли контроля и всегда, абсолютно всегда, оставались холодными, не прогибались под такими эмоциями, как гнев и ярость. Феликс считал эти чувства не достойными чувств демонов. Гордость, или скорее гордыня, презрение, надменность - подлинные чувства, из которых состоял герцог и блестящий хитрый ум, благодаря которому он стал мужем нынешней и отцом будущей герцогинь. Феликс умел использовать как сильные, так и слабые стороны себя. Казалось, не существовало никого, кто бы так же был идеален в роли герцога Северных земель, опорой для герцогини, пока она решала насущные проблемы, отвечая за свой народ, он отстаивал величие и гордость в светском обществе.
Долгая разлука с отцом сделала свое дело. Каллисто не могла испытывать того восторга и счастья от предстоящей встречи. Тревога, опасения, волнение. С такими чувствами Каллисто собирала волосы в высокий и тугой хвост, совсем как когда-то носила ее мать, будучи молодым и бесстрашным мечом в руках Люцифера против собственного сына и мятежника. Такой Ламию помнили большинство. Такой ее обожал отец.
Платье с изысканной вышивкой из самоцветов было уготовано специально для приветствия. Луан на славу постарался уважить герцога, скорее всего, и сам надел темные цвета, так неподходящие нежной внешности, лишь бы вызвать у Феликса хоть каплю уважения. Ведь для Блэк характерны исключительно такие, словно они вечно носят траур, как распорядилась основательница рода, и чего Феликс, будучи ранее Лагния, с удовольствием перенял, показывая всем, кто он теперь. Ламия, будучи Блэк по крови, хоть и всегда носила только черное, как и положено главе рода, никогда не делала акцент на это и позволяла что Луану, что Каллисто носить разное. И хоть последняя не любила светлое, в ее гардеробе не было наповал всего черного.
Каллисто усмехнулась. Оказывается, что тряпка, кусок ткани, может изменить все. Казалось, не важная деталь, а как много могла изменить! И Каллисто использовала этот инструмент, облачаясь в черную шелковую, вышитую на воротнике белым жемчугом рубашку. Поверх закрепила металлический корсет, а ноги скрыла облегающими узкими брюками. На поясе висел атам и рядом меч.
Каллисто не надела подготовленное братом не из-за каприза, скорее из-за желания почувствовать в себе силу своей матери. Когда-то давно, еще не будучи матерью, на все важные мероприятия, будь то совещания или встречи гостей, Ламия никогда не надевала платья.
"Пышному подолу место в танце на балу."
И важная деталь образа. Каллисто подошла ближе к столику около зеркала, и задумчиво осмотрела баночки из-под красок. Безымянный палец она макнула в одну и них, и подушечкой аккуратно, и ровно размазала по губам, маскируя их бледность темно-красным цветом. Перед выходом, для уверенности Каллисто хотела сделать глоток синисты, но бутылька рядом не было, и она не могла вспомнить, куда дела яд. Времени на раздумья и поиск не было, и поэтому, напоследок кинув взгляд на дверь в спальню к Эросу, девушка вздохнула, и вышла. Она спустилась по лестнице, ощущая, как сердце стучит не спокойно, а на выходе из замка на крыльцо парадного выхода оно билось как сумасшедшее.Но внешне, демон никак не проявляла своего волнения. Наоборот, она казалась еще более равнодушной, чем всегда.
Каллисто уже ожидали поставленные на колени слуги, и высшая каста замка. Сольха, Луан, Сэт. Как Каллисто и предполагала, Луан был в темно-фиолетовом, совершенно ему не подходящем. Он же серьезно осмотрел внешний вид сестры, и, когда та встала рядом, недовольно зашипел, так, чтобы слышала лишь она.
— Я думал, мы хотим уважить герцога? Мы договорились вести себя с герцогом осторожно. В платье было бы более уместно. Мой выбор пришелся не по вкусу?
— Оставим платья для банкетов и балов. Мне спокойнее, когда я могу свободно передвигаться.
— Могла выбрать другую рубашку?
— Чем плоха эта?
Луан коснулся камня на воротнике. Его прозрачные глаза жалостливо искали в глазах сестры поддержку.
— Белый жемчуг. Каллисто - это белый жемчуг. Ты идешь по очень тонкому слою льда его терпения.
— Мне просто нравится эта рубашка, Луан. Между прочим, подарок. Не надумывай двойных смыслов.
— Как раз таки, твой отец, тот, кто везде видит подводные камни. Ты специально хочешь его разозлить?
— Возможно. Хочу кое-что проверить.
Громкий звук труб, ржанье нескольких пар лошадей и грохочущий удар. Каллисто на мгновение закрыла глаза, а затем перед ней предстали три кареты, с самой большой посередине, с гербом рода Блэк, отлитая черным золотом. Широкие двери распахнулись, и изящным, элегантным шагом, наружу спустился герцог Блэк, призывая всему двору поклонится. Луан, Сольха и Сэт осторожно опустились на одно колено. Сцепляя руки, преклоняя голову. Феликс улыбнулся, проходя высокомерно снисходительным взглядом по каждому, пока не решил поднять глаза на столь похожие, как у него. И только после лицо герцога смягчилось, он стал нежнее.
Слуга медленно провел герцога до основания лестници, и после по каждой ступени, пока Феликс не оказался на расстоянии вытянутой руки напротив родной плоти и крови. И только тогда, Каллисто, завершила приветствие, принятым почтительным поклоном для родителя. Осторожно встала на колени и опустила голову, соприкасаясь с холодном мрамором крыльца.
Феликс тут же подошел ближе, и Каллисто подхватила подол его длинного плаща, целуя ткань, а уже после подняла голову, вновь впиваясь взглядом в отцовское лицо. Феликс выдохнул и подал руку, разрешая дочери встать на ноги. Он обнял ее крепко, прижимал голову к себе, поцеловал в затылок, в лоб, в нос. Каллисто защемило в области сердца от любящего взгляда и жеста.
Феликс тут же подошел ближе, и Каллисто подхватила подол его длинного плаща, целуя ткань, а уже после подняла голову, вновь впилась взглядом в отцовское лицо. Феликс выдохнул и подал руку, разрешая дочери встать на ноги. Он обнял ее, крепко, прижимал голову к себе, поцеловал в затылок, в лоб, в нос. Каллисто защемило в области сердца от любящего взгляда и жеста.
— Моё сокровище. Чистое, прекрасное и совершенное. Спустя столько лет лицезреть взрослую, достойного воспитания дочь услада для отцовских глаз, и успокоения для тревожных мыслей. Ты так выросла.
Пилена будто спала с глаз, а суровая реальность вновь опустила на землю. Не меняя почтительно улыбки, Каллисто сделала несколько шагов назад от отца, выпрямляясь.
— Рада видеть отца в полном здравии. Вы великолепны, невзирая на годы, и почти не изменились.
— Истина. Хвала бессмертной демонической крови.
Повисло молчание. А между тем, герцог продолжал изучать дочь с ног до головы, и зацепился за верх ее одежды, разглядывая воротник. И сразу после его внимание переключилось на Луана.
— Луан! Приятно видеть тебя возмужавшим и, наконец, повзрослевшем. У тебя прелестный вкус, хоть одежда помогает тебе иметь с семьей что-то общее.
— Спасибо, ваша светлость. Дорога была долгой и трудной. Позвольте вас проводить. Я подготовил покои, а к вечеру будет подано вино и фрукты. Тогда я покажу вам все детали предстоящего банкета.
— Какой милый ребенок вырос. И правда, нам стоит отдохнуть, но перед этим. Хели, дорогой, подойди, представься старшей сестре.
Из-за спины Феликса вышел юноша, немногим младше Каллисто, и встал напротив. В юноше все черты кричали о том, к какому роду он принадлежал. Кошачий зрачок, окруженный радужкой цвета малахита, прямой нос и выступающие скулы, усыпанные веснушками, немного вздернутые, насыщенные, очень темные и густые каштановые волосы, чуть выше ушей. Он был ростом с Каллисто, улыбчивый, однако улыбка была до смешного идеальной, совсем как у Феликса. Теплая, румяная кожа, не присуща Блэк, но характерная для Лагния.
— Хели Лагния приветствует сестру. Я счастлив, наконец, познакомится с вами. Позвольте вашу руку?
Юноша поклонился и протянул ладонь, чтобы взять кисть сестры. Однако Каллисто лишь кивнула в ответ, отступая еще на шаг назад. Хели, несмотря на холодность девушки, продолжил улыбаться.
— Сестра всегда была застенчива с теми, кого видит впервые. Не берите в голову. Я старший сын герцогини Блэк, Луан Блэк.
Луан выступил рядом, протягивая руку, которую Хели пожимать не стал, а лишь вежливо покачал головой. Атмосфера стала еще более неловкой и напряженной. Некомфортно стало всем, кроме герцога. Губы не переставали улыбаться, но взгляд стал строже и был направлен на Каллисто. Дочь в ответ смотрела на отца без единого окраса эмоций. Каллисто было не хорошо. Она чувствовала, как начинал болеть живот и печь в легких. Ей как можно скорее хотелось остаться наедине.
— Отец, прошу. Вы с... Хели, правильно? Следуйте за Сольха и Луаном, они вас проводят.
— Моя дочь не хочет подольше провести времени с отцом?
— У меня есть обязанности. Отец должен меня понять.
— И то верно. Скоро грянет день, который я так долго жду. У нас впереди еще много времени. Я ждал почти тридцать лет. Подожду еще денек, что со мной сделается. А вот обязанности наследницы превыше всего. Все верно, мое сокровище.
— Благодарю за понимание.
Феликс вытянул руки, и Каллисто послушно обняла отца. Герцог нежно погладил щёку дочери, и еще раз оставил поцелуй на ее лбу. Расцепил объятия, и, обходя Каллисто, мимолетно коснулся ее плеча. А когда оказался за спиной дочери и отправился вслед за Луаном и Сольха под сопровождением Хели, жемчуг на воротнике Каллисто по одному треснул и разбился на тысячу осколков в пыль, что подхватил и развеял ветер.
— Добилась чего хотела? Каждый раз восхищаюсь твоим отцом. Он даже злится, как полагает аристократу самой чистой крови. Тихо и достойно.
— У меня не было в планах злить его. Лишь проверить терпимость. За столько времени он не перестал испытывать ненависть ко всему, что напоминает ему Ахане, а значит, и к Луану он добр будет недолго. Его разозлили обычные жемчужины. Вот увидишь, отец что-то, да выкинет на своем банкете.
— И что будем делать?
— Ничего... Пока. Будем наблюдать и действовать по ходу событий. Смотри, снова снег. Вот что значит, когда Северная пустыня признает своего господина. Очередное доказательство, что отец создан для этой роли, несмотря на чуждую этому месту кровь.
С неба, кружась, на бледную кожу лица, под глаз опустились пара снежинок, тая и скатываясь каплей, подобно слезе. За всем этим наблюдал Эрос. Наполовину зашторенное окно скрывало присутствие, позволяя быть свидетелем всего: и странной манеры приветствия, и испорченного жемчуга, и вновь уставшего от жизни вида Каллисто. Ангел сжал в руке бутылек с крестом и наблюдал так пристально, что по ту сторону окна сложно было всей кожей не почувствовать, что за тобой следят. Каллисто обернулась, и что-то внутри заставило ее улыбнутся ангелу и махнуть рукой в знак приветствия. Именно сейчас, как никогда, она нуждалась в его присутствии и его голосе. Успокаивало.
***
Ночь наступила быстро, и ее демон планировала провести в уединение, у себя в мастерской, в тишине, но просьбу Феликса, составить им компанию, проигнорировать было недопустимо. В зале, как и говорил Луан, горел камин, стоял стол с винами разных сортов, и фруктами, видимо для Хели. Сами демоны вели до лицемерия приятную беседу. Луан показывал герцогу план банкета и всех мероприятий для гостей, от охоты до постановок и чтений поэзии. Феликс внимательно слушал, и, что нехарактерно, хвалил, делая юноше комплименты. Хели не разделял энтузиазма герцога. Он грыз гроздь винограда, запивая вином, и всеми способами демонстрировал скуку. Феликс умилялся, трепал волосы мальчика, постоянно приговаривая, что тот слишком юн, чтобы понять всей серьезности предстоящего.
"Слишком юн..."
Каллисто ни разу не слышала в свой адрес этих слов, в особенности от отца. Ей привычнее было услышать "Ты уже" или "пора бы". Сейчас в глазах, если из той компании убрать Луана, предстала бы картина любящего отца и любимого сына, куда она совершенно не вписывалась.
— Мое сокровище. Наконец-то. Скорее, присоединяйся.
Феликс извинился перед Луаном. Он подошёл к Каллисто и обнял.
— Чем была занята целый день? Я показывал Хели большую часть замка, но тебя мы так и не встретили.
— Алхимией.
— Извечное любимое занятие. Каллисто мой драгоценный изумруд. Пора отступать от игрушек. Я слышал, что ты приступила к изучению родовой магии. Это непросто, но я верю, ты освоишь ее.
— Чего бы не случилось, вы обо всем осведомлены. Приятно, что отец и на расстоянии не перестал интересоваться моей жизнью.
— Как это и подобает отцу, не правда ли? Давай, дорогая, пройдем.
Феликс подал руку Каллисто, чтобы вместе пройти к большому дивану и присесть. Улыбка не сходила с лиц. Он потянулся к волосам дочери и вытащил заколки, распуская копну волос, осторожно разглаживая пряди, в повседневную прическу Каллисто. На что та усмехнулась, но отстраняться и мешать не стала.
Никогда не понимал, зачем убирать столь прекрасные волосы. Хорошо стараться походить на такую сильную и замечательную личность, как твоя мать. Однако, нельзя забывать об индивидуальности. За время нашей разлуки, я много где побывал. Гостил у своего отца, герцога Лагния и твоей тёти, герцогини Оро. Нашел великолепного кутюрье. Золотые руки. Думаю, стоит поручить ему обновить твой гардероб.
— Я уже не маленькая девочка. У меня свой взгляд как на прическу, так и на одежду.
— Я не делаю тебе замечание, дорогая. Я думаю о будущем. Совсем скоро ты унаследуешь титул. А как герцогиня Блэк ты знаешь, все цвета, кроме черного, будут для тебя под запретом. Традиции непоколебимы, и причину ты знаешь.
— Не к чему спешить.
— Время, хоть и не имеет значение для многих из нас, все же бежит, подобно песку в часах. Подумать только, казалось, еще вчера я держал в руках маленький сверток с крошечной тобой, обучал и следил за твоим взрослением. Жалею лишь об одном: твои отроческие года прошли мимо меня, и кроме портретов, и редких писем, я упустил все.
— Звучит так, будто вы упрекаете меня. Однако, как никто другой, вы должны были знать, как плотно был расписан каждый день. Да и у вас был тот, кто нуждался в вашей заботе.
— Я все понимаю. Фортуна улыбнулась. В моей жизни появился Хели. Он помогал мне терпеть разлуку с моим сокровищем. Но это не значит, что отец не скучал по дочери. А сейчас ты стала совершеннолетней. Глядишь, и замуж выйдешь. Верно, Луан?
— Лишь сестре решать, когда и с кем. Матушка впервые вышла замуж через почти сотню лет после получение титула. Тут уже как карта ляжет, и звезды сойдутся.
— Милый ребенок. Я прекрасно знаю свою жену и ее слегка деспотичный нрав. Могу предположить, что за Каллисто уже все решили? Или я ошибаюсь, сокровище?
Каллисто не хотела отвечать на эти бессмысленные вопросы, на которые ее отец и так знал ответ. Прекрасно знал и сейчас лишь устраивал спектакль кукол, пытаясь натянуть их с Луаном нити.
— А что, вы желаете поучаствовать?
— Конечно. Разве это не самой собой разумеющееся? Как отец, я хочу быть вовлечен во все, что связано с тобой, дорогая. Выбрать я за тебя не смогу, но все же дать совет, или рекомендации вполне способен. Ты же понимаешь, твой будущий муж станет герцогом, твоим тылом, тем, кто будет защищать репутацию всего герцогства. К такому нужно подходить более расчетливо. А для души можешь выбирать кого угодно. К слову. Как здесь Эросу? Устроился ли он? Привык? Бедное дитя, и представить сложно, какого ему в таком чуждом и жестоком мире.
Воцарилось молчание. Луан чуть не раздавил бокал в руке, тогда как Каллисто в душе откровенно смеялась, а это выдавало лишь еле заметная загадочная улыбка.
— Ваша светлость, поверьте, у сестры с ангельской тварью нет ничего общего, и в сомнительных отношениях они не состоят. Все слухи - чепуха. Из скверных ртов недостойных.
— Луан, у ангела есть имя. Ты же воспитанный мальчик. Это не красит тебя. Пусть и скверно, но нужно терпимее относиться к гостью. Именно это характеризует тебя как достойного аристократа и хозяина. А нет ничего достойнее, чем со всем уважением передать тому, кто тебе не нравится, бокал вина, приправленного ядом.
— Я прошу прощения.
— Ничего. Так что? Надеюсь, мы увидим гостя на моем банкете.
Каллисто, все шире улыбаясь, вытянула руку, аурой притягивая себе бокал с вином. Чуть пригубив, она расслабила плечи и чуть склонила туловище.
— Не думаю, что стоит смущать гостей. Разве это не час вашей славы? Толку, что такой прекрасный и великолепный день все гости проведут не в возведение вам похвал и всевозможных комплиментов, а разглядыванием и обсуждением диковинки. Как дочь, могу ли я позволить испортить ваш час?
Допить вино Каллисто не успела. По комнате пронесся хлесткий хлопок. Бокал разбился о пол из-за неожиданного сильного удара по спине, что заставил руку дрогнуть и отпустить хрусталь, а саму девушку выпрямится.
— Дорогая, пожалуйста, не забывай об осанке! Я понимаю, в кругу семьи хочется расслабиться, однако, вдруг ты забудешься уже в высшем свете и что тогда? Засмеют, и не столь тебя, сколько меня, отца, что не смог дать дочери достойный пример.
Звон в ушах заставил Луана сделать шаг назад. В голове пронеслись множество воспоминаний из детства. Воспоминаний, где родители наказывали сестру за любую оплошность, и наказание всегда было физическим. Казалось, так давно, что успело забыться, а вновь накрыл знакомый сердцу страх.
Для Каллисто было не в новинку, и тело до сих пор помнило. От того и реакция была незамедлительной. Мгновенное исправление ошибки. Хотелось и смеяться, и плакать от того, насколько всё было знакомо и родно. Нет ничего роднее родительского поучительного удара, строго взгляда и их чувства всевластия над тобой, как и твоего чувства бессилия и смирения, детской покорности. И все, что она могла сказать в эту минуту тишины, привычный ответ.
— Прошу прощения, отец. Я исправлюсь.
Под рубашкой наверняка кожа побагровела. Феликс вернул ладонь на спину дочери и погладил место удара. Демон не сдерживался, вложил в удар и силу ауры.
— Ты же знаешь, дорогая. Все, что я делаю, исключительно ради тебя и твоего великого будущего.
— Я знаю. Вам не за что извинятся за правду.
— Замечательно. Эх, в такой прекрасный час и так тихо. Не сыграешь ли отцу красивой мелодии? Помню, в детстве, ты часто баловала меня веселыми композициями. Пусть и Хели услышит, как талантлива его старшая сестра.
— Как пожелаете. Позор мне как дочери, если не порадую отца.
Каллисто вышла вперед, и призвала нефритовую скрипку. Смычок осторожно лег на струны и бодро заскользил. Заиграло базовое, ничем не примечательное произведение по Треск камина. Веселое, как из детства, наполненное приятными для герцога воспоминаниями. Каллисто, как и Луан, прекрасно знали эту мелодию. Девушка сыграла ее, когда впервые была выпорота кнутом, созданным из отцовской ауры.
Феликс не мог помнить этого, ведь количество раз, сколько он так наказывал Каллисто, было не счесть. И после каждого он просил ее сыграть, предварительно, напоследок, после порки, приласкав место ран и прошептав много нежных слов о любви и заботе о дочери. Это было куда отвратительнее, чем наказания матери. Первый раз всегда вспоминается болезненнее, чем все остальные. И для Луана, ведь произошедшее случилось из-за его ошибки.
Будучи ребенком, он, впервые на приеме, что был устроен герцогом в честь празднества, дня основания герцогства, совершил ошибку и трусливо спрятался за спиной еще более маленькой сестры. Вернее, Каллисто приняла весь удар на себя, наивно полагая, что родной дочери будет прощено. Тогда она впервые увидела отца с его жесткой стороны. Малышка никогда не думала, что за столь смехотворную мелочь, спина превратиться в кровавое месиво этим вечером.
Они стояли рядом, вместе, около стола с бокалами, что блестели от света люстр. Луан держал Каллисто за руку, и, в отличие от сестры, что без интереса наблюдала за знатью и хотела сбежать из душного пространства, с восхищением ловил каждое движение взрослых. Как изысканно и красиво они держали в руках бокалы, как смеялись, спрятав улыбку в веера, или как одним лишь взглядом могли дать намек на продолжение разговора наедине. Луан мечтал быстрее вырасти и стать искусным, полностью идеальным аристократом, подобно герцогу Блэк.
Мальчик хотел взять бокал, уподобляясь взрослым, и случайно зацепил скатерть острыми рубиновыми запонками. Он не заметил этого и потащил ткань на себя, опрокидывая все содержимое на пол. Луан успел отступить, в отличие от Каллисто, на кого и разлилось вино одного из бокалов. А из-за низкого роста, напиток попал прямо на волосы, красными каплями скатываясь по бледной коже, пачкая одежду.
Звук разбитого хрусталя прогремел достаточно громко, чтобы заглушить звуки музыки, привлечь внимание и гостей, и хозяина. Феликс вышел вперед, к детям, и ушами уловил вздохи. Краем глаза заметил высмеивания.
Луан готов был провалиться на месте, сбежать куда угодно от тяжелого и холодного взгляда в свою сторону. А Каллисто чувствовала страх брата. Она прекрасно знала, что ее отец ненавидит старшего, и не могла понять причины, поскольку в ее возрасте все подробности и грязные секреты семьи не были известны. Она смело сделала шаг вперед и извинилась. Сказала что-то вроде: "Я прошу прощения, уважаемые гости, отец. Произошла нелепая случайность."
Тогда кто-то из толпы подошел к Феликсу с ухмылкой на лице, издевкой во взгляде, и стал расхваливать девочку, какая она храбрая, что не убежала в страхе, а нашла в себе силы извиниться.
— Ваша светлость, не будьте так строги. Детям свойственны ошибки, и эта не стоит вашего внимания. Юная герцогиня еще слишком мала, чтобы пятнать честь рода столь мелкими косяками. Зато когда вырастет, будет что вспомнить в семейном кругу и посмеяться.
Посмеяться...
Феликс согласился, даже добавил несколько шутливых слов, а после подошел к дочери и обтер ее лицо. Заботливо поправил одежду и со слугой отправил их с Луаном обратно в комнаты, переключая внимание гостей на музыкальное представление.
Ночью, когда сумерки полностью разлились на небосводе, когда красное заходящее солнце сменила цветущая красная луна, Феликс пришел в комнату к дочери. Как каждый день, рассказать сказку на ночь. Но вместо сказки, девочке подарили пять ударов горящей, фиолетовым огнем, плетью. Строгий взгляд лишен нежности, сомкнутые плотно губы и хмурый лоб. Тон, настолько холодный, как если перед ним ни его родная плоть и кровь. Каждый удар сопровождался словам:
— Позор.
По окончанию, герцог попросил сыграть ему на скрипке мелодию с занятий, чтобы увидеть, чему дочь научилась. И сыграть Каллисто должна была без единой ошибки, иначе за каждое дребезжание следовал удар плетью, уже по рукам.
Поначалу, в самые первые, наверное, десять разов, по детским щекам текли дорожкой огромные капли обиды и боли. Ни рыданий, ни всхлипов, ни жалоб. Они бы злили родителя сильнее. Каллисто знала это по матери. Что один, что другой разницей в воспитании не отличились.
Луан был тихим свидетелем за дверью. И он не мог ничего сделать, никак не мог помочь. Даже если он все расскажет Ламии, та лишь пожмет плечами. Каллисто сама вызвалась. За слова тоже должна быть ответственность. За все Каллисто должна была нести ответственность. Ни Ламия, ни Феликс никогда не вмешивались в воспитательный процесс друг друга. Герцогу было запрещено трогать Луана, но Каллисто такая же его дочь, как и дочь герцогини. И Ламия не могла запретить наказывать дочь за проступки. И после ничего не сказала бы, ведь.
"Каллисто, как будущая герцогиня. Ты не имеешь права совершать ошибки."
К горлу Луана от воспоминаний подступило выпитое вино, и единственное, что держало его на плаву, взгляд сестры, направленный на него. Равнодушный, как у куклы. Ее тонкие красивые руки творили искусство. К чему бы сестра не прикасалась, она всегда все доводила до совершенства. И в этом, Луан, как и она, признавали, есть заслуга родителей. Заслуга их беспощадности и жестокой строгости. А они не виноваты, что у них родилась слишком мягкая дочь по меркам реальности, мира и установленных порядков. Она доиграла мелодию, и скрипка исчезла. Напоследок девушка выполнила реверанс, прежде чем извиниться и пройти ко двери.
— Уже поздно. Завтра нам предстоит встреча с тетушкой. Мне необходимы силы.
— Позволь Хели тебя проводить. Дорогая.
— Откажусь. В отличие от вас с матерью, я больше всего ценю одиночество. Молодому Лагния лучше быть подле отца.
Дверь захлопнулась. Каллисто прикрыла глаза, ощущая желанную пустоту коридора. Плечи слегка дрожали, как и руки, но не от страха. Рядом с герцогом Каллисто становилось холодно. Очень холодно. В отличие от матери, чьи глаза всегда горели и могли обжечь, у герцога они лишь замораживали. И это абсурд, так как место рождения Лагния, жаркие джунгли. Вслед за ней вышел Луан. И цвет его лица был бледен. Каллисто, увидев такое состояние старшего брата, была раздражена.
— Следуй за мной.
— Сестра.
Каллисто шла быстро в направлении к спальне Луана, а тому лишь оставалось поспевать. Когда они дошли, Каллисто обернулась, и от ее строгого взгляда брат опустил глаза в пол.
— Луан, мы уже не дети. Пожалуйста. Я тебя очень прошу, перестань выглядеть перед ним трусливой ящерицей. Он же прекрасно это видит, и этого добивается, как и наслаждается этим.
— Прости, я понимаю. Но... Но. Я испугался, поскольку сестре.
Луан замолчал. Лишь прозрачные глаза блестели от застывших, словно стекло, слез.
— Что? Больно? Ты не можешь позаботиться и защитить себя, а волнуешь обо мне? Это смешно. Луан, это самое безобидное, что было со мной. Только не говори, что не привык. Кому, как ни тебя об этом знать. Твои рыдания за дверью были громче моих, хотя это мне наносили удары. Хватит. Ты взрослый, Хоть один раз поведи себя, как это следует статусу. Кто из нас здесь старше?
— Прости.
— Ложись спать. Теперь каждый следующий день будет хуже предыдущего.
Каллисто обошла Луана и покинула его этаж. Уже оставаясь один на один с собой, она сбавила темп и шла очень медленно. Она остановилась и сбросила туфли, оставаясь босой, и продолжила идти. Совершенно не думала куда. В спину из открытых окон дул ветер, и словно сам направлял Каллисто, и привел к двери, которую девушка хотела избежать. Каллисто задыхалась, ее знобило, и единственное место, где она могла хоть на минуту отпустить тревоги, как смешно это не звучало, но была комната перед ней.
— Ты самая настоящая мазохистка, Каллисто. Ищешь утешения в одном из источников твоей боли.
Каллисто постучала в дверь, несмотря на наступивший поздний час. Эрос открыл дверь не сразу. Перед этим он несколько раз спросил, кто пришел, но ответа не получил. Каллисто в глубине души надеялась, что он не откроет. И тогда она просто уйдёт.
— Когда этого смертника хоть что-то пугало?
Дверь со скрипом отворилась наполовину, и Эрос высунул голову с мокрыми волосами.
— Каллисто? Позднее время для визита. Думал, не увижу тебя сегодня, — Эрос посмотрел на девушку, и отметил ее понурый и странно уязвленный вид. — Что-то случилось? Разве ты не должна сейчас быть рядом со своим отцом? Помню. Блу сказал, что...
— Могу я войти?
Эрос улыбнулся, и эта его улыбка на лице до невероятного успокаивала.
— Конечно, Только у меня слегка беспорядок. Одежда и полотенца на полу. Я только и успел переодеться после купания. Присаживайся, куда хочешь.
Эрос пропустил девушку в комнату и стал в спешке поднимать с пола раскиданное. Каллисто стояла на месте и не двигалась, просто наблюдала за Эросом. Она всегда считала себя мастером над контролем эмоций. А еще она думала, что ее более уже не обижает ничего. Но сейчас, в его комнате, вместе с тем, кто уже неоднократно выворачивал все ее воспоминания наизнанку, девушка прокрутила прошедший день от разбитых жемчужин до удара по спине, и в глазах, не смея скатиться, застыли слезы, делая взгляд влажным и жалким.
"Каллисто, ты уже рыдала перед ним. От опасного образа демона не осталось ничего. Придется либо память стирать, либо же все таки осушить до дна. Лично мне по душе второй вариант."
Эрос все прекрасно видел, или даже не видя. Он чувствовал ее эмоциональные потрясения, как свои. Это началось давно и каждый раз все сильнее. Не имея ничего общего, он ощущал связь, что с каждой минутой, проведенной с Каллисто, становилась прочнее. Он отбросил вещи и подошел к девушке, без страха беря в руки ее лицо.
— Что случилось? Произошло что-то серьезное? Ты поссорилась с отцом? Я видел, как вы сегодня встречали герцога.
— Мне холодно.
— Демоны северной пустыни не чувствительны к холоду.
— Я знаю, но я замерзла. Ты...
— Обнять тебя?
— Обними.
Звучало подозрительно, но некое отчаяние в ее глазах разубеждали в настороженности. Он обнял Каллисто, прижимая к себе. Ее лицо уткнулось в его твердую, скрытую ночной рубашкой грудь, и Каллисто прикрыла глаза. Сначала Эрос просто обнимал, но после, ладонью однократно провел по длинным волосам. Нежность. Каллисто уже не помнила, когда в последний раз испытывала этого. Иногда ее душа молила о нежности, и о руках, что могли прижать к себе, и скрыть ото внешнего мира.
— Приятно. Сделай так еще.
— Стало теплее?
Каллисто не ответила. Руки все сказали за нее, когда она обняла Эроса в ответ. Они простояли так долго, пока Каллисто сама не отстранилась, так и не разрывая объятий, и не поднимая взгляда.
— Каллисто, помнишь, я говорил, что единственный, с кем ты можешь, поделится всем. Я ни врал, и ни лукавил. Тебе станет легче. Выговорись.
Каллисто сделала шаг назад, опуская. Тогда Эрос сделал шаг вперед, беря ее ладошки, и поднес их к лицу, обдавая холодную кожу своим теплым дыханием. Девушка наблюдала за каждым его действием, и понимала. Все понимала. Каждый его поступок, причины, замыслы. Всё было настолько проста. И так было легче, осознавать, что все действия ангела исходили лишь из выгоды. Возможно, это те самые безопасные отношения, в которых она могла быть лишь самой собой.
— Я люблю своего отца. У меня есть приятные воспоминания.
— Хочется добавить, но.
— Если бы было, но, то любовь была бы под вопросом.
Натянутая до предела леска готова была лопнуть в любой момент, и Каллисто это осознавала. И вновь, наравне с бурей, что творилась у нее в душе, вместе с ней, Каллисто сомневалась, и думала: а стоило ли вообще сейчас срываться и выговариваться совершенно постороннему в ее жизни созданию? Она никогда не делилась своей болью. И эти сомнения были так велики, что девушка вырвала руки и отвернулась. Она сглотнула тугой застрявший ком и хотела сбежать, но ее обняли со спины его руки и прижали к себе, а ухом чувствовалось чужое дыхание.
— Расскажи.
— Думаю, это не стоит того. Пусти.
Каллисто толкнула Ангела, но из-за боли в спине оттолкнуть далеко не получилось, а сама она зашипела. Эрос заметил это и подошел вновь. Осторожно, кончиками пальцев поддел ткань рубашки, приподнимая ее. На тонкой спине посередине цвело сине-багровое пятно больших размеров. Каллисто не двигалась, лишь кожей ощущала, как прикосновение к больному месту.
— Родители бьют тебя?
— Нет, это не так называется.
— А как это по другому?
— Воспитание.
— Воспитание? И всех так в аду воспитывают?
-— Это дело семьи, сугубо личное и обсуждению, как и осуждению, не поддается.
— Что ты такого совершила? Я прекрасно видел, как ты встретила отца. Он твой родитель. А выглядело, словно сам Люцифер явился показаться. Неужто у вас так принято встречать семью, И неужто твоему отцу приятно, что родная дочь падает на колени и целует землю перед ним?
— Я выказала уважение. Не позволено быть неблагодарной дочерью.
— Правда?
Эрос еще раз прикоснулся к синяку, ощущая дрожь от его касания. Мерзко и отвратительно. Уродливое пятно выглядело настолько болезненно, что в голове ангел не мог сообразить, чем можно такой удар нанести. Может это и была рука, но синяк расползся, и следа от пальцев видно не было.
— А ему быть жестоким отцом позволено.
— Отец не сравнится в жестокости с матушкой. И я не могу винить их за это. Ведь все, что они делали и делают до сих пор, ради моего блага. Тебе не понять.
— Не понять. Я не пойму, как можно поступать так с тем, кого любишь.
— Я говорила: любовь чувство многогранное. И чтобы в будущем, когда рядом не будет родителей, ребенок смог выжить, они обязаны подготовить его ко всем опасностям во внешнем мире, даже если это включает в себя физическое воспитание. За ошибкой следует наказание. Это показывает, что всему есть последствия. Ни мне осуждать родителей, и тем более ни тебе.
— Но ты же не бесчувственная! Сколько бы времени не прошло, и какой сильной, и несломленной ты не пытаешься казаться, ты чувствуешь, испытываешь и боль в первую очередь. Ты сама не веришь в свои слова, просто пытаешься саму себя убедить в праведности поступков родителей. Но, великий Архангел, Каллисто, тебе же больно.
— Значение боли преувеличено.
— Преувеличено? Отлично. Тогда ударь меня, если ты считаешь, что боль это норма.
Каллисто обернулась и посмотрела на Ангела, как на последнего дурака.
— С чего мне тебя бить? Ты сравниваешь две диаметральные ситуации. Меня никогда не били просто так.
— Значит, чтобы применить насилие, нужна причина?
— Для всего нужна причина. Для любого чувства. Не существует любви без причины, доброты без причины, как и боли без причины.
— Тут ты ошибаешься. Ни любовь, ни доброта не нуждаются в обосновании.
— Тогда любви в этом мире не существует. Твоя доброта ко мне, нежные слова и все эти прикосновения имеют причину. Я знаю ее и не осуждаю тебя, Эрос. Я понимаю, что ты оказался в ужасном месте, абсолютно не подходящем тебе, и так ты стараешься себя защитить. Поверь, я знаю замысел всего этого. Я не дура. И я позволяю тебе. Так даже легче, осознавать, что мы используем друг друга.
— О, правда? Позволяешь мне? Да я как на ладони. Надо же. Ты так снисходительна.
— Что? Обижают?
— Обижают? Твои слова? Каллисто, ты совершенно не осознаешь, что посмела сотворить со мной.
— Сотворить? Я постаралась сделать все, чтобы ты был в безопасности и в максимально комфортных условия. Я могу напомнить, каково тебе было у принцессы?
— Я ненавижу ее всем сердцем. И тебя мне следовало ненавидеть. Мне и правда следовало быть добрым к тебе лишь ради себя. И ты не поверишь, как внутри, прямо здесь.
Эрос прижал ее ладонь к своей груди, в области, где ощущалось биение сердца.
— Прямо здесь я вечно противоречу самому себе. Я ангел и должен ненавидеть демонов, но за одного столь сильно переживаю, что постоянно испытываю боль. Каллисто. Я хочу, чтобы ты привязалась ко мне, чтобы я имел все же хоть какие-то гарантии на безопасность в будущем, на надежду выбраться отсюда. Но каждый раз от мысли, как ты испытываешь боль, как причиняешь себе вред и делаешь все, чтобы быть в одном шаге от смерти, не могу и думать о своих целях. И это очень сильно раздражает. Раздражает вечная тяжесть на душе, навязчивые мысли о тебе. И причины этому нет. Ее нет. Все вокруг кричит: Ненавидь! Но как я могу ненавидеть тебя, когда каждый день теплые чувства лишь крепнут. Я не просто так хочу быть твоим другом. Я искренне переживаю за тебя. Просто расскажи, поделись. Я выслушаю. Я хочу тоже сделать для тебя хоть что-то хорошее, потому что я правда благодарен. По сравнению со всеми остальным, в твоих глазах я остаюсь чем-то живым, а не просто чем-то существующим.
Слезы проложили соленые дорожки по щекам и слились в большую каплю, что разбилась о её кожу.
— Почему ты плачешь?
Каллисто коснулась его лица большим пальцем. размазывая капли.
— Мне жаль, что ты не осознаешь важность собственных чувств.
Эрос прижался к ее ладони, а после вновь заключил Каллисто в объятия. Собственная слабость накрывала с головой, и Каллисто боялась ее. Столько усилий сделать из себя железный меч, который ржавел рядом с Эросом. Но в его объятиях было тепло. Ни жарко, как с матерью, ни холодно, как с отцом, и ни неуютно, как с Луаном. А тепло настолько приятно, что не хотелось уходить. Такое далекое и забытое чувство, но такое желанное.
— Меня нет надобности жалеть, Эрос. Такова реальность и от нее никуда не деться. Я рождена для большой ответственности, и от нее я, как бы не хотела, но отказаться не могу. В моем мире, чтобы что-то получить, нужно быть сильным, иначе, тебя сотрут. Поэтому родители не могут быть нежными и мягкими. Они тоже боятся. У них есть страхи. И самый большое для моей матери смерть моего сердца, а для отца неотмытый позор, что приравнивается к смерти.
— Смерть сердца?
— Не в буквальном смысле, но. Сердце нынешней главы рода мертво. Это очень болезненное ощущение, когда во снах, и наяву ты чувствуешь тянущую боль каждый день, и в какой-то момент, она становится настолько невыносимой, что все, о чем ты мечтаешь физическое исчезновение. Как бы матушка не желала, но и я никуда не денусь от этого. И в отличии от нее, я готова. А вот юная Ламия Блэк в свои сто двадцать лет к этому готова не была. Думаю, ища слабое место моего рода, ты мог наткнуться на проклятье тутового шелкопряда.
— Я...
— Чего ты боишься? Если бы это для меня было так важно, думаешь, я бы разместила книгу в открытый доступ. Однако, узнал ли ты смысл этого проклятья?
— Нет.
— Хочешь узнать?
— Не боишься, что я воспользуюсь этим?
— Меня, как и всех потомков рода Блэк, не минует это. Только, я устала стоять.
Каллисто хотела дойти до кровати, но Эрос сам взял ее на руки и осторожно опустил, присаживаясь рядом.
— Непривычно. Меня с детства никто на руках не таскал. Чувствую себя хрупкой. Странное чувство.
Эрос пожал плечами и взял вновь её руки.
— Тааак. В чем секрет проклятия тутового шелкопряда?
— Эту историю я прочла в очень ветхой книге. Я нашла ее случайно и не знаю, знает ли кто-то, помимо меня, матушки и ограниченного круга о ее существовании. Но суть в одном. Судьба у всех нас, повторяется. Те, кого всем сердцем любит рожденная с кровью прародительницы, потомок Блэк, независимо ни от чего станут постоянной причиной ее боли. Смерть, предательство, безответная любовь. Не знаю, что случилось с тем, кого любила прародительница, но началось все именно с него. Моя бабушка, дочь прародительницы, Эрида Блэк, стала свидетелем самоубийства своего любимого.
— Он не любил ее?
— Любил, и от того и покончил с собой. Он был низшим демоном, а таковой не имел прав стать мужем герцогини и тем более герцогом. Люцифер одобрил лишь его статус, как наложника. Моя бабушка тогда вообще отказалась выходить замуж, а этого Люцифер не мог позволить и отдал приказ. Бабушка взяла в мужья сильного и верного королю генерала из столицы. И в день свадьбы, убитый горем, любимый бабушки повесился на кроватном балдахине ее покоев. По рассказам, Эрида и так была очень жестокой герцогиней, но после этого, она возненавидела всех, особенно мою мать, после рождения. Мне повезло, что Ламия не пошла по примеру матери, потому что меня она правда очень любит.
— Твоя мама тоже оказалась жертвой проклятья?
— Это неизбежно. Моя мама, победив свою и заняв место главы рода, была призвана подавить мятеж одного из сыновей Люцифера. После, она должна была вернуться, чтобы выйти замуж за моего отца. Они были помолвлены, но молодая герцогиня провела все детство на окраине герцогства, в ссылки с глаз родительницей, и потому желала поведать мир. Даже в противном нашему роду, герцогстве Оро, побывала. И последнее, где оказалась Ламия, был подводный дворец герцога Ахане. И там мама влюбилась в его сына. Настоящего морского, принц, Ахане Ямиля. С первого взгляда.
— Она ведь была помолвлена. Он тоже стал наложником?
— Ямиль не влюблялся в маму. Он вообще никого не мог любить. Как говорили все вокруг, нарцисс в прямом смысле этого слова. Возможно, из-за того, что в нем текла наполовину королевская кровь. Ямиль поставил маме условие: он последует за ней лишь в том случае, если будет носить титул герцога.
— Его казнили?
— Нет. Несмотря на предательство и невероятную боль, матушка умоляла Люцифера не отдавать приказа. Она простояла на коленях тронного зала королевского замка три месяца. Тогда с предложением выступил мой дедушка, Асмодей Лагния. Герцогиня Ламия расторгает брак с Ямилем, и он лишается дворянского титула, остается наложником. А мой отец, со всеми почестями и пышной свадьбой становится герцогом, как это и должно было произойти с самого начала. И один из важных пунктов, от новой герцогской четы в течение ста лет должна родится наследница, именно с кровью Лагния на половину.
— И тогда родилась ты?
— Через шестьдесят лет и двадцать два дня родилась я. Несмотря на обстоятельства, мама сказала, что этот день был самым счастливым в ее жизни. Сказала, что в мире появилась единственная душа, что будет любить ее всем сердцем и безусловно. Правда, и сына она воспитала так, что тот вырос и до сих пор ловит каждый ее вдох. Луан очень любит матушку. Для него она благодетельница.
— Получается, Луан никак не связан с тобой кровью, как и с твоей мамой? Но почему он еще жив? Разве твоя мать не должна была возненавидеть его? Как доказательство, предательство любимого.
— Его хотел убить собственный отец. Ведь он и правда доказательство личного позора Ямиля. И Ламия остановила его. Она прекрасно знала чувство, когда собственный родитель ненавидят тебя и желает смерти. Такой была бабушка. Мама увидела в новорожденном малыше себя, и приняла решение, сделать невинного ребенка частью рода. В глубине души мне всегда обидно за Луана, несмотря на все недоразумения между нами.
— Ты ненавидишь его, потому что его ненавидит твой отец?
— Я ненавижу его за слабость, трусливость, постоянные стукачества. Я очень любила его в детстве. Он единственный, кто всегда дарил ту самую нежную любовь и ласку. Я рассказывала ему все свои секреты, доверяла. И возможно, винить его и правда неправильно. Луан знает о своем происхождении, о том, кто и кому приходится. Мама окружила его любовь, которой он считал, что недостоин. Представь, расти и знать, что ты оплот измены, а тебя любит и ни в чем не ограничивает та, которой изменили. И он, чтобы доказать, что достоин ее любви, рассказывал все, что я от нее утаивала. Я не знала этого, сначала. Меня всегда наказывали, за все. И ты прав, я не бесчувственная. Мне было больно, чертовски, до скрежета в зубах. И Луан всегда приходил со слезами, жалел меня и просил прощения. А я не осознавала, за что именно он извиняется.
— Тогда я поняла, что не могу доверять ему своих секретов. А потом я узнала, что матушка провела между нами помолвку. По факту, Луан, хоть и не официально, но мой жених. И мне противна сама мысль от того, что тот, кого я с детства считала, и до сих пор считаю братом, должен будет разделять со мной ложе. Это отвратительно, но я не могу противиться этому.
— Почему ты согласилась с этим?
— Потому что, несмотря на мою ненависть, я люблю его как брата и понимаю, что от этой помолвки и от нашей женитьбы зависит его безопасность и дальнейшая жизнь. Он член моей семьи. Я не могу отказаться от него.
— И для этого обязательно заключать брак?
— Эрос, порядки демонов жестоки. Выйду за другого, появится наследница, воспитанная не только мной, но и своим отцом, настроенная против Луана. А его будут ненавидеть, сколько бы Ламия не пыталась, а он все равно останется внебрачным ребенком от низшего демона. И таких презирают у нас. А потом что? Меня не станет. Что будет с Луаном?
— То есть, чтобы не жертвовать им. Ты жертвуешь своей жизнью?
— Все равно не суждено быть счастливой с тем, кого я полюблю. Как я и сказала, исключения не будет, и я буду ранена своим же любимым.
— Что, если нет? Что, если этого не произойдет!
— Произойдет. Я уже смирилась с этим.
— Смирилась. Вот именно. Ты просто приняла навязанный чужой выбор. А как же твое счастье? Твоя мама, по твоим сказкам так тебя любит, но, однако, своего любимого, она держит при себе, несмотря на его измену. А тебе запрещено влюбляться?
— Никто мне не запрещал влюбляться.
— Нет, запретили. Навязали брак который...
— Эрос. Я сама не хочу влюбляться. Сколько себя помню, все, что или кого я любила, кто был мне дорог, всегда причиняли мне боль. А ведь они даже не те, кого я полюблю в романтическом плане. Иногда мне кажется, что наш род проклят не только на одного, а на всех. Все, кого мы любим, ранят нас. Хотя, у меня еще не столь плачевная ситуация, в отличие от Луана, который всю жизнь себя лишним ощущает.
— Знаешь. В твоей семье, лишней себя должна ощущать именно ты.
— Я? Я единственная родная дочь своих родителей. Уж точно не лишняя, и как раз таки, незаменимая.
— Брось. Ты сама себя так чувствуешь, поэтому и стремишься к одиночеству. И в какой-то степени, я думаю, ты завидуешь Луану.
— Ошибаешься.
-— Нет. Знаешь, как все выглядит в моих глазах? И я уверен, в глазах большинства? Как будущая герцогиня, Из тебя должны вылепить идеального приемника. С тобой нельзя быть нежными, добрыми, иначе, не дай бог, размякнешь. А на этом пути выживают лишь сильные, твои собственные слова. Куда же девать любовь родителям? Что твоя мать, что твой отец, оба молодцы. Одна, увидела в Луане себя, бедную и несчастную, собственную травму, и решила окружить любовь, отдать всю нежность ему, вместо тебя. Ведь и оправдание есть: ты должна вырасти сильной. А отец? Кто это был рядом с ним?
— Племянник. Он потерял родителей, поэтому...
— Поэтому твой отец, конечно же, по доброте душевной, решил спасти бедную сиротку.
— О, поверь. От него, отцу есть выгода.
— Правда? И как? Ты видела их сегодня? Этот малец верх совершенства, Ведь, наверняка герцог не менял свои воспитательных мер.
Каллисто ничего не ответила. Она знала ответ. Точнее, сегодня и правда увидела, что, оказывается, Феликс может быть совершенно нестрогим. Она опустила голову, сжав руки Эроса.
— Видимо, нет. Видимо, можно воспитывать ребенка без физических проявлений? А может, наконец, появился кто-то, на кого можно выливать родительскую любовь без страха испортить?
— Хватит.
Каллисто вырвала руки и встала, собираясь опять сбежать, но ей не позволили. За запястье крепко схватили и сжали, крепко и довольно таки больно.
— Ты просто убегаешь от правды, но сейчас, ты должна ее выслушать. Ты не хочешь влюбляться не потому, что смирилась с проклятьем. Ты считаешь, что не заслуживаешь любви. Ведь все, что бы ты не делала, какой бы идеальной не была, ты получаешь лишь крохи со стола, в отличие от тех, кому нужно лишь уметь дышать. Луану достаточно быть лично травмой детства твоей матери, а племяннику твоего отца сироткой. И помолвку устроила твоя мать только лишь за тем, чтобы не дать страдать бедному сыночку. Он же и так растет с чувством неполноценности. А ты? А ты обойдешься. Тебе и так хватит. Ты же родилась высшим демоном, в Великом роду, наследницей, с силой прародительницы. И родили тебя лишь для того, чтобы продолжить род. Поэтому и у тебя взгляд на вещи таков: ни любви, ни доброты, без условий не существует, а боль, что тебя причиняли, имеет причину. Без причины тебя не били. Ведь причина нужна для всего.
— Заткнись.
— Наказание для тебя всегда должно быть физическим, чтобы ты не расслаблялась, и не думала, что раз родилась привилегированной, то можешь жить припеваючи. И жаловаться ты не можешь. А на что? У тебя есть на что жаловаться? Посмотри вот на тех, кто без родителей остался или кого родители не любят. А тебя любят. Но как. По своему, конечно. И ты, конечно, готова и к предательству любимого. И злиться не будешь. Это же не он виноват, а ты. Ты виновата и за это огребаешь. Виновата, что родилась с чистой демонической кровью. Виновата, что Луан, сын любимого твоей матери, мог быть на твоем месте, мог родиться чистокровным Блэк, а вот как, родился полукровкой. И в глубине сердца, наверняка, ты считаешь, что занимаешь чужое место. А, может, и он так считает.
Эрос остановился, чтобы посмотреть на результат своей работы. По щекам девушки не переставали скатываться слезы. Сама она не смотрела на Эроса, смотрела в пол, всхлипывая. Алые губы она прикусила, чтобы хоть чуть чуть контролировать себя. И это Эроса бесило.
— А, да. К слову. О твоей попытке доказать всем вокруг, что ты можешь жить и без крови. Или же очередная попытка привлечь внимание к себе? Или же нет? К чему этот фарс?
— Фарс? Думаешь, я делаю все это назло кому-то?
— Да. Назло. Матери своей. За такую сильную любовь к братцу.
— Ошибаешься, — прошептала Каллисто.
— Что?
— Ошибаешься!
— Да почему же тогда сопротивляешься самой себе еще и прибегаешь к тому, что пьёшь яд, что смертелен для демонов?
— Откуда ты знаешь?
Каллисто была в ярости. И чем сильнее она злилась, тем сильнее сущность внутри буйствовала. Эрос подошел к шкафу и достал с полки, спрятанный под одеждой бутылёк и кинул его в руки Каллисто. А девушка посмотрела на него, как на великое спасение.
— Вывалился из твоей одежды. Серьезно, Каллисто? Ты настоящая дура.
Терпеть нарастающую от гнева жажду, Каллисто больше не могла и, открывая сосуд, хотела залпом выпить. Но вовремя отстранилась, и увидела как на пол перед ней упали капли крови.
— Какая жалость! Яд то я вылил.
— Что ты сделал?
— Вылил. О, а ведь сделать ты больше не сможешь. Как же быть.
Это было последней каплей. Демон подлетела к Ангелу и со всей силы кулаком ударила около его головы, оставляя в стене немаленький след. Но Ангел и не дрогнул. Не боялся. Эрос ничуть ее не боялся. Они простояли так минуту. Он смотрел на нее сверху, в глаза, покрасневшие, но не изменившие цвет, яростные и наполненные, помимо слез, обидой. Каллисто же разрывалась. Она и хотела придушить его, за слова и поступок, но понимала, что рука больше не поднимется. Кажется, Ангел добился своего. Она привязалась к нему, но у нее оставались вопросы.
— За что ты так со мной? Ты сам сказал, что я могу поделиться всем, но лишь высмеял все мои слова. Для тебя может и абсурд, что я травлю себя, лишь бы не пить кровь, — Каллисто подняла вторую руку с сосудом в руках и раздавила его. Осколки впились в нежную кожу руки, но девушка не обратила на это никакого внимания. — Но знаешь ли, что меня, мама, в детстве заставила съесть того, кого я искренне любила. Маленький, не в чем неповинный зверек, ручной. В нем то крови было на стакан. И лишь из-за того, что я скрыла его от матери, она решила преподнести мне его на блюде. И знаешь, что помимо раздирающей все внутренности боли и омерзения от самой себя я чувствовала? Насыщение. Я пробудилась. Дентелы пробуждаются с первой крови, дорогих им сердцу. И я ненавижу это!
Эрос, что до этого был крайне доволен собой, ожидая, что его план вот-вот достигнет апогея и демон выпьет его крови, резко растерял весь свой пыл, услышав историю. Мысли о самой ее сути были настолько противоречивы и чудовищны, что самого юношу стало подташнивать. Он почувствовал отягчающее, огромное чувство вины. Каллисто опустила руки и отошла.
— В чем-то ты прав. Я и правда не получаю той самой любви, которую заслуживаю и которая обязана принадлежать мне. Но это лишь одна сторона монеты. Я сказала, что самый большой страх моей матери в том, что мое сердце умрет, как и ее. Но она не имела в виду, что это произойдет из-за второй половинке. Она боится, что это случиться из-за ее смерти. Ведь я обязана буду вскоре взойти на ее место. А знаешь как? Убив собственными руками. И это то, чего невозможно избежать и то, к чему моя мать готовит меня всю мою сознательную жизнь. Все новые главы приносят Люциферу клятву. Ослушаться невозможно, как и воспротивиться. Я ее еще не дала, в отличие от моей матери. И, если мы не выйдем в бой добровольно, он отдаст приказ маме убить меня. Поэтому ты не прав. Моя мать очень любит меня, настолько, что готовит к тому, чтобы я убила ее. Для нее сама мысль о том, что я не справлюсь, равна смерти. Подумай сам. Ты бы смог убить собственного ребенка?
— Я... Каллисто... Я...
Слов не было. Эрос ничего не мог ответить. Он стоял и смотрел на Каллисто, не произнося ни слова. Их просто не было. Ангел не был готов столкнуться с такой ситуацией. Для него услышанное было несопоставимо со всеми реалиями.
— Я ошиблась, посчитав, что ты можешь стать мне другом. Друзья уважают друг друга, и выслушивают проблемы без обесценивания. Ты так просто делаешь выводы, основываясь лишь из своих размышлений. Как я и думала с самого начала, ты слишком чист и невинен для глубоких эмоций. И любовь ты романтизируешь, путая с влюбленностью. Влюбленность и правда легкое и счастливое чувство, но совершенно неглубокое. А любовь имеет слишком большой и глубокий смысл. Любя, ты будешь желать не просто красивой картинки, ты захочешь сделать все, чтобы любимый жил и оставался в безопасности.
Каллисто оставила Эроса и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. А он остался наедине с раздумьями и сожалениями о сказанном.