Глава 47
Иногда мы называем ошибкой то, что сделали на чувствах, лишь потому, что боимся признаться себе — это было слишком правильно.
— Ричард Бах
Утро, первый луч солнца робко пробился сквозь тяжёлые шторы, разрезая мягкий полумрак комнаты золотой полосой. Тишина, будто натянутая струна, витала в воздухе.
Маша проснулась раньше. Лицо было бледным, глаза — слегка припухшими после слёз, но главное в них отсутствовало: жизнь. Она сидела на краю кровати, закутавшись в ту же растянутую футболку, в которой заснула, обхватив колени руками. Смотрела в одну точку — молча, застыв, будто в голове вновь и вновь перематывала один и тот же фильм. Всё, что произошло, — от начала до конца — повторялось без звука, без пауз.
Сзади, в тишине, послышалось лёгкое движение — простыня чуть шуршала под рукой. Егор медленно приподнялся на локтях, моргнул, приходя в себя, и, немного потерянный, перевёл взгляд на Машу.
— Ты не спишь?.. — спросил он хрипло, голос ещё не проснувшийся, тёплый.
Маша не ответила.
Он осторожно потянулся, чтобы дотронуться до её плеча — лёгкое, почти неосязаемое движение. Но в тот же миг Маша резко отдёрнулась, словно прикосновение обожгло.
Егор застыл. Вдох застрял где-то на полпути.
— Маша?.. Что случилось?.. Что это значит?.. — спросил он хрипло, с осторожностью в голосе, будто боялся ранить ещё сильнее.
Она не ответила сразу. Медленно поднялась, отвернулась, подошла к окну. Плечи едва заметно дрожали. Свет из-за шторы вырисовывал её силуэт — хрупкий, почти детский.
— Это значит, что я дура, — произнесла она сдержанно, но с горечью.
— Дала волю эмоциям. Позволила себе слабость.
Тишина повисла густым туманом между ними. Егор всё ещё сидел на краю кровати, глядя на неё, не в силах понять, как и почему всё так стремительно разлетелось.
— И что дальше?.. — тихо спросил он.
Маша обернулась. Её глаза блестели от слёз — не свежих, а накопленных, усталых, как дождь в конце лета.
— Ничего. Егор... ты воспользовался мной.
Эти слова вонзились в него остро и глубоко. Он побледнел, словно кожа утратила цвет, а в глазах вспыхнула боль — настоящая, безоружная.
Он медленно встал.
— Подожди… Что?.. — выдохнул он, не веря услышанному. — Ты правда так думаешь?..
Он сделал шаг вперёд, но она — назад. Как будто между ними снова выросла стена. Невидимая, но непреодолимая.
— Ты видел, в каком я была состоянии… — прошептала она.
— Мне нужно было тепло. Безопасность. Спокойствие. А не это...
— Но я не… — он запнулся, опустив взгляд.
— Я не хотел сделать тебе больно. Никогда. Это не было просто моментом. Я был с тобой, потому что хотел быть. По-настоящему.
Она отвела глаза, медленно вздохнув.
— Только быть рядом — это не про постель… — её голос был тихим, но твёрдым.
— Особенно, когда человеку больно.
Егор отступил. Её слова будто обожгли его изнутри. Он провёл рукой по волосам, тяжело выдохнув.
— Я никогда не думал о тебе как о слабой, — глухо проговорил он.
— И тем более — не как о человеке, который просто… нуждается во мне на ночь. Мне казалось, мы оба… хотели этого. Не телом. Душой.
Он замолчал на секунду. Его взгляд стал глубоким, почти отчаянным.
— Я не воспользовался тобой. Я чувствовал. Всё это время. Каждую секунду.
Маша отвернулась. Казалось, сам его голос причиняет боль. Её пальцы дрожали, кулаки были сжаты.
— Ты ничего не чувствуешь, Егор. Ты просто… играешь. Тебе нравится быть рядом, когда тебе удобно.
Он шагнул ближе. Теперь уже решительно. Встал напротив, не оставляя пространства для бегства.
— Перестань, — произнёс он резко. — Ты боишься. И прячешься за обвинениями.
— Я не боюсь, — прошептала она, хоть голос и дрожал. — Я просто устала жить в иллюзиях. Ты правда думаешь, что всё можно откатить назад? Что я забуду? Что мы не расстались? Что я не вышла замуж за другого?.. Что всё это не оставило на мне следов?
Её голос сорвался, в нём звучал надрыв, как будто все слёзы были высохшими, а крик — оставался внутри.
— Ты не представляешь, как страшно каждое утро просыпаться, не зная, кто будет за дверью…
Егор смотрел на неё. Долго. Тяжело.
— Я знаю, что ты пережила, — произнёс он наконец.
— Я понимаю, как это тебя ломает. И, знаешь, мне плевать, сколько между нами будет боли — если ты хотя бы на мгновение почувствовала себя в безопасности рядом со мной… значит, я был рядом не зря.
Он сделал шаг назад, оставляя ей пространство.
— Я не твой враг, Маша. И если сейчас ты скажешь: "Уходи" — я уйду. Без скандалов. Без истерик. Без попыток спасти то, что, может быть, уже не спасти.
Он стоял, ожидая. Она молчала.
— Ты не знаешь, что со мной происходит, — прошептала она.
— Я сама не знаю. Всё слишком. Слишком быстро.
Егор смотрел на неё. Его глаза стали мягче. Он кивнул.
— Тогда просто… побудь здесь. Без ожиданий. Без обещаний. Просто не одна.
Он подошёл к вешалке, накинул худи, и, прежде чем выйти из спальни, сказал, не оборачиваясь:
— Я на кухне. Если захочешь — просто скажи. Я рядом.
Дверь закрылась мягко, почти неслышно.
Маша осталась одна.
Она села на край кровати, обняла себя за плечи. Грудь вздымалась от сдержанного дыхания. А потом — выдох. Глубокий, болезненный. Слёзы покатились по щекам — не от обиды, не от страха. От того, что кто-то… остался.
Она просидела так ещё пару минут, в гулкой тишине. Затем встала. Подошла к креслу, где аккуратно лежали её вещи, и начала одеваться — быстро, молча, почти машинально. Надела лонгслив, джинсы, пальто. Застегнула молнию до подбородка.
Подойдя к зеркалу, остановилась. Волосы — влажные. Губа — треснутая. Скулой — синяк. Всё это было не иллюзией. Это была она. Настоящая. Сломанная, но живая.
Она подошла к двери, взяла за ручку… и остановилась.
— Спасибо, что тогда остался, — едва слышно прошептала она в пустоту.
И вышла.
Москва. Ночь.
Холодный воздух обжигал кожу. Улицы были почти пусты, лишь фонари отражались в лужах, как в осколках. Город не спал. И Маша — тоже. Она шла наугад, не зная, куда и зачем. Просто — прочь. От себя. От него. От боли.
Но где-то глубоко внутри уже зреет мысль:
она не жалеет, что он был рядом.
Просто ещё не готова признать это вслух.