Обычные дела
— Гарри, пора.
Я осторожно трясу его за плечо. Он пытается делать вид, что спит, но громкое всхлипывание его выдает. Я машинально сжимаю его плечо в попытке успокоить. Если я не буду осторожен, это может превратиться в привычку.
— Гарри, — снова начинаю я.
— Я не могу, — шепчет он. Я не могу просто войти туда и сделать вид, что меня все это волнует.
Я не могу винить его в этом. Я чувствую то же самое каждый чертов год. Конечно, если я скажу это ему, это его вряд ли утешит. — Глупости. Ты хороший актер. Могу сказать, что ты учился у мастера.
Он фыркает и переворачивается на спину с глухим стоном. — Все кажется таким бессмысленным, — говорит он, потирая глаза.
— Точно. Но это не избавляет нас от необходимости терпеть это каждый год.
Он улыбается, глядя на меня. — Как ты это делаешь? — спрашивает он.
— Напиваюсь, — отвечаю я, поднимаюсь и допиваю остатки из своего стакана. Он выскальзывает из постели, надевает очки и, надувшись, идет за мной. Он кладет голову мне на грудь, обнимая за бедра.
— Можно я приду вечером?
Я должен сказать нет. Если предполагается, что он должен вернуться к нормальной жизни, это означает, что начало семестра он должен провести в компании своих ужасных друзей. Он должен делать все это, хотя это и бессмысленно. Это все еще его жизнь. Он все еще жив.
Я должен сказать нет.
Но я не буду.
— Не думаю, что тебя кто-то сможет остановить.
Он обнимает меня за шею и бормочет "спасибо", потом смотрит на меня своими покрасневшими глазами. Я так привык видеть его в таком состоянии, что больше не обращаю на это внимания. Меня это даже не раздражает. К его чести, надо сказать, что он пытается это скрывать. И у него хватает совести извиняться, когда слезы прорываются неожиданно.
А я, в свою очередь, делаю вид, что не замечаю.
Я наклоняюсь и коротко целую его. — Я из-за тебя опоздаю, — бормочу я и отталкиваю его.
Он идет к камину. — Увидимся там.
Глубоко вздохнув и изобразив на лице холодную усмешку, я выхожу из своих комнат и направляюсь к Главному залу, с каждым шагом теряя царящие во мне спокойствие и меланхолию. Я слышу в холле гул студенческих голосов, звенящих от оптимизма, который, похоже, переполняет каждого студента в начале учебного года.
Когда я добираюсь до лестницы, мне уже удается восстановить свою привычную раздраженность, которая поможет мне выжить в этом году. Я останавливаюсь наверху, чтобы окинуть студентов долгим многозначительным взглядом, который снижает накал их положительной энергии, как только они вспоминают, что я тоже буду частью этого семестра. Обрадованный результатом, я шагаю дальше, наблюдаю, как толпа расступается передо мной, словно по волшебству.
Войдя в зал, я смотрю на тех, кто уже собрался, и вижу, как он нервничает, сидя за своим столом. Он бледен, словно призрак. Заметив меня, он смущенно улыбается и указывает взглядом на главный стол. Я смотрю туда и натыкаюсь взглядом на...
Черт.
Мне приходит в голову вернуться к себе и собрать вещи.
Рядом с Люпином сидит Блэк. Сидящая рядом с Блэком МакГонагалл предупреждающе смотрит на меня. Мне хочется упасть на пол и заплакать.
Я был хорошим. Я мило общался с оборотнем и разделял свое жилище с мальчишкой последние десять тысяч лет. За что мне это наказание? Неужели я еще не расплатился за все свои ошибки? Разве не проще просто убить меня?
Мне кажется, что я слышу злорадный хохот Судьбы. Я понимаю, что умер. И попал в ад.
До меня доходит, что я остановился, и студенты напряженно смотрят на меня, чувствуя себя неуютно поблизости от меня. По крайне мере хоть что-то происходит так, как оно должно быть. Я иду дальше, не обращаю внимания на приветствие Люпина и сажусь рядом с МакГонагалл.
— Нам нужен был учитель Трансфигурации, Северус, — бормочет она, прежде чем я успеваю что-либо сказать. — Альбус рекомендовал его. Он анимаг, а это требует высокой квалификации. К тому же он единственный, кто обратился по поводу работы.
— Утром ты получишь мое прошение об отставке, — рычу я.
— Не надо сцен. И встань. Это место Катерины.
— Минерва, если я когда-либо сомневался, что ты можешь заменить Дамблдора, я серьезно ошибался. Ты отлично справишься, — я усмехаюсь, и вижу, как она подавляет разъяренную улыбку.
Я иду на свое место и справляюсь с желанием уронить голову на стол. Я смотрю на маленького негодяя. Он прикрыл лицо рукой, и его плечи заметно трясутся. Ему смешно. Я свирепо прищуриваюсь, и он пытается прекратить смех, запрокидывая голову. Его хихиканье слышно даже в общем гуле голосов. Многие поворачиваются, недоуменно глядя на него, но это только ухудшает дело.
Он быстро прекращает смеяться, когда слышит свое имя. Я порадовался бы его испуганному взгляду при виде спешащих к нему друзей, если бы не раздражающее чувство беспокойства, когда я вижу, как он сжимается в комок.
Вектор прерывает их болтовню, вводя в зал новичков. Я по привычке окидываю их взглядом, выбирая своих новых студентов. Я готовлюсь к Сортировочной игре — единственный способ пережить Сортировочную церемонию и не свихнуться. Но в этом году прежде чем названо первое имя, меня отвлекает безжизненный взгляд одного из моих префектов. Когда он замечает, что я смотрю на него, в его глазах мелькает что-то похожее на вину. Он быстро переводит взгляд на свою пустую тарелку.
На его лице лежит печать знания, которого не было раньше. Я с ним поговорю.
Когда я принимаю это решение, до меня доходит, что я больше не знаю, к кому пойти, и зал вдруг кажется мне пустым. Единственный человек, который что-то знал, умер. — Снова голова болит, Северус? — Росток касается моей руки, и я дергаюсь, понимая, что все-таки обхватил голову руками.
— Я в порядке, — отвечаю я так раздраженно, как только могу. Я снова смотрю на толпу и вижу, как он смотрит на меня, пока новый гриффиндорец присоединяется к своим товарищам. Он вопросительно поднимает бровь. Я почти незаметно киваю.
Я в порядке.
Он кивает в ответ, потом смотрит на Минерву и снова переводит взгляд на новичков.
После того, как последний студент присоединяется к Хаффлпаффу, Вектор занимает свое место заместителя директора. Она стучит по бокалу, чтобы привлечь внимание. МакГонагалл встает, чтобы произнести свою первую речь в качестве директора. Я сжимаю кулаки, чтобы сдержаться и не наложить проклятие на самодовольные физиономии моих слитеринцев.
***
— Снейп!
— У меня нет настроения, Блэк, — рычу я в ответ и ускоряю шаг.
Он догоняет меня. — Черт побери, ты не пускаешь меня.
— На что это ты намекаешь?
— Ты сменил защитные чары. Ты спрятал его от меня.
Я усмехаюсь, вспоминая свою месть, и поворачиваюсь к нему. — Или я просто восстановил охранные чары, наложенные прежним директором, которые должны удержать нежданных гостей. Ты мог прийти за ним позже, но, если мне не изменяет память, ты был слишком занят перепалкой с Люциусом Малфоем и жалкими попытками его запугать. Так же как сейчас со мной, — я усмехаюсь над его взбешенным видом и поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Ты не имеешь права...
— Ты должен был присматривать за ним! — кричу я.
— А сколько раз можно сказать это о тебе? По крайней мере, он не оказался в лазарете!
— Вы же не собираетесь продолжать это, — доносится уверенный голос.
Я поворачиваюсь и вижу МакГонагалл. Я съеживаюсь, прежде чем вспоминаю, что я больше не ее студент. Блэк нервно переступает с ноги на ногу.
— Я не хочу назначать вам взыскания, — говорит она с легкой ухмылкой.
— Очень смешно, — бормочу я и собираюсь уйти.
— Я не закончила, Северус.
Я нетерпеливо вздыхаю и поворачиваюсь к ней.
— Я не собираюсь смотреть, как вы швыряете друг другу мальчика, как Квафл. В течение учебного года, Сириус, я несу за него ответственность, независимо от того, крестный ты или нет.
Я удовлетворенно усмехаюсь. Но моя усмешка исчезает, когда она переводит взгляд на меня. — А ты, Северус, будь любезен вести себя так, как подобает преподавателю. Я не потерплю, если вы будете ссориться, как второклассники. Ты не будешь его провоцировать. Это понятно?
Я поджимаю губы и коротко киваю, сдерживая рвущееся наружу утверждение о том, что я никогда его не провоцирую. Мальчик, которым я был когда-то, опасается, что она и правда назначит мне взыскание — тогда я вынужден буду убить Блэка, а я не хочу сгнить в Азкабане из-за него.
Я убью его, когда его смерть сделает меня героем.
Он вздыхает и сверлит нас долгим взглядом.
— Что касается Поттера, я обещала Альбусу, что предоставлю ему ту же свободу перемещений, которой он пользовался в последнее время. Так как до сих пор это помогало, я не собираюсь что-либо менять. Я ожидаю от вас того же отношения к мальчику. У него много проблем и без необходимости выбирать чью-то сторону в вашей дурацкой борьбе.
Меня пронзает острое чувство благодарности. Я понимаю, что это ради него. Он врос в холодную тишину подземелья так же, как и я. Я мог бы поклясться, что ему нужен покой, который дают эти камни.
Странный внутренний голос спрашивает меня, кого я пытаюсь обмануть. На мгновение это меня озадачивает, потому что голос звучит в точности как мой прежний босс. Тут я понимаю, что на меня снова устремлен жесткий взгляд светло-карих глаз.
— И, Северус, я хотела бы поговорить с тобой по поводу одного из твоих студентов, — она многозначительно смотрит на меня, и я киваю, удивляясь, как много успел свалить Дамблдор на бедную женщину, прежде чем ушел.
— Почему бы тебе не зайти ко мне на чай завтра вечером? — спрашивает она, не успев спрятать усмешку. Она поворачивается и идет к лестнице. Я смотрю на нее, разрываясь между ужасом и благоговением.
— Черт побери, она хороша!
Я и забыл, что Блэк тоже здесь. Я свирепо смотрю на него и начинаю спускаться по ступенькам. Он издевательским тоном бросает мне вслед. — Доброй ночи, Северус!
Я продолжаю свой путь, успокоенный тем, что это и вправду будет хорошая ночь.
Я собираюсь трахнуть его крестника.
***
— Входи, Северус, — говорит МакГонагалл, не отрывая взгляд от кипы бумаг на своем столе. Учитывая обстоятельства, кабинет не особенно изменился. Возможно, чуть меньше беспорядка. Из угла кудахчет Фокс. Висящий над его жердочкой портрет Дамблдора подмигивает мне. Я смотрю на картину с тяжелым чувством.
— Чертова птица, — бормочет МакГонагалл. Фокс отвечает ей таким же пренебрежительным звуком. У меня из горла вырывается неожиданный смешок. Я сажусь на свой обычный стул.
— Извини за беспорядок. Я не знаю, с чего начать, — говорит она, пытаясь сложить пергаменты.
— Да все нормально.
Она улыбается. — Чай?
— А как же лимонный шербет?
У нее доброжелательный взгляд. – Если ты этого еще не видел, могу показать тебе его запасы. Описать, сколько сладостей осталось после Альбуса, просто невозможно. – Насмешку сглаживает теплая улыбка. Она с упреком смотрит на портрет старика, перекатывающего во рту ярко-желтый леденец. Нарисованный Дамблдор исчезает с портрета, и тут же появляется на соседнем, изображающем Индигуса О'Флеттери, и начинает его чем-то угощать.
Да, на холсте он такой же бесцеремонный, как и в жизни. Почему-то это успокаивает.
Когда я снова поворачиваюсь к МакГонагалл, она уже заканчивает разливать чай. Причем без всякой наигранности. – Что же, - вздыхает она, доставая толстую папку и открывая ее. В папке несколько листов пергамента, исписанных аккуратным почерком Дамблдора. Я вопросительно поднимаю бровь. – Он оставил мне досье на нескольких студентов, - говорит она, избегая моего взгляда. – Я могу поклясться, что если бы я дожила до его лет, я не смогла бы со всем этим справиться. – Я смотрю на нее, испытывая неясную тревогу при мысли о том, что может быть в моем досье. – Не беспокойся, Северус. Твое я не нашла. – Она прищуривает глаза. – Пока.
Она продолжает говорить, и я не успеваю отметить это «пока» и его смысл. Позже, меня долго будет беспокоить мысль о том, что не хотел бы, чтобы эта женщина знала, что обо мне думал Дамблдор. В то же время меня одолевает любопытство. Сам бы я очень хотел просмотреть это досье.
- Мы здесь, чтобы поговорить о мистере Малфое, - напоминает она мне. – Дамблдор, судя по всему, верил, что мальчик чудесным образом изменится к лучшему. Я же считаю его невыносимым маленьким негодяем. Твое мнение?
Это настолько отличается от привычных для меня разговоров в этой комнате, что я чувствую реальность происходящего, как пощечину на щеке. Это не Альбус Дамблдор. Не человек, который будет упорно верить, что в каждом есть что-то хорошее, как бы глубоко оно не пряталось. МакГонагалл предпочтет просто очистить школу от потенциальных источников опасности, чем попытаться найти другое решение. Я оказываюсь в тупике перед совершенно непривычной для меня задачей – пробудить сострадание собеседника.
Наконец, я откашливаюсь и прекращаю молча пялиться на эту женщину. – Он жертва своего происхождения. Но у него есть совесть, хоть она и спрятана под сотнями фамильных заблуждений, которые вдалбливали ему всю его жизнь. Услышит ли он голос своей совести – это мы еще увидим.
- Он получил Знак.
- У него практически не было выбора, - настойчиво убеждаю ее я. – Альбус разговаривал с ним, и я тоже. Он знает, чего от него ожидают. – *Не вмешивайся ты в это*.
- Да, об этом я здесь прочитала, - говорит она, прежде чем захлопнуть папку. – Не говоря уже о том, что видела эту сцену в мыслесливе Дамблдора. Еще один предмет, который я, к несчастью своему, получила в наследство. – Она снимает очки, которые теперь висят на серебряной цепочке у нее на шее. – Ты согласен взять на себя ответственность за мальчика?
Я моргаю. Хотя я убежден, что у мальчика есть совесть, я намного меньше уверен в том, что он когда-нибудь к ней прислушивается. И, по существу, он не сделал ничего из того, что от него ожидали в обмен за то, что он останется в школе. Я не уверен в том, что ему можно доверять. Зная, в каком положении он оказался, я также хорошо знаю, что он не расскажет нам ничего, что могло бы повредить ему или его отцу. А это делает его совершенно бесполезным для нашего дела.
Но как бы то ни было, сейчас я единственный человек в школе, который понимает его положение. До этого я мог рассматривать себя как неумолимого надзирателя при жизнерадостном и мягком воспитателе Дамблдоре. Теперь, если я не помогу мальчику, он пропадет в полном смысле этого слова.
Я неохотно киваю. – Кому мне сообщать, если я что-то узнаю?
- Мой связной – Фигг. Ты можешь идти прямо к ней.
Я морщусь. – От нее воняет кошками. – И тут же мне приходится пожалеть о том, что я это сказал, потому что ее взгляд может заставить застыть даже время. Я ухмыляюсь, причем не особенно сконфужено.
- Или, думаю, ты можешь обратиться к Сириусу. – Она поднимает брови.
— Без него обойдемся.
Она смеется. – Очень хорошо. Если тебе так удобнее, можешь обращаться прямо ко мне. Полагаю, что я, в любом случае, должна первой узнать обо всем. – Она вздыхает и трет покрасневшие глаза.
- Я тебе не завидую, Минерва.
- Да уж, надо быть дураком, чтобы думать о чем-то подобном. Хотя я должна признать, что было чрезвычайно забавно оказаться посвященной в мысли этого сумасброда. – Она снова смотрит на портрет. Дамблдор уже вернулся за свой нарисованный стол, и теперь поглаживает красное оперение действительно бессмертного феникса. Настоящий Фоукс воркует с весьма довольным видом. – Дух захватывает, когда понимаешь, сколько помещалось у него в голове, - говорит она, ни к кому не обращаясь.
Я стою и жду, когда она вернется к реальности, чтобы ответить на ее последнюю фразу. – Я уверен, что ты со всем этим разберешься. – Я не уверен, но мне кажется, что эти слова хорошо подходят к моменту, когда ее пугает сложность стоящей перед ней задачи. К тому же, эти слова можно плавно перевести в «доброго тебе дня».
Но она останавливает меня.
- У меня нет его веры в людей, Северус, - говорит она неожиданно суровым голосом. – Если мальчик сделает хотя бы один неверный шаг, он будет исключен. Это касается и всех остальных учеников. Я не намерена подвергать опасности школу, чтобы дать шанс одному человеку. – Она поднимает брови, ожидая услышать мои возражения.
У меня внутри все горит от негодования. – Я не сомневаюсь, что ты будешь столь же неумолима в отношении к поступкам твоих любимых Гриффиндорцев, - с горечью отвечаю я, и сопровождаю слова неприветливой улыбкой.
- Мои студенты обычно рискуют только своей жизнью. Согласна, что это глупо, но они обычно действуют из благих побуждений. – На ее лице застывает упрямое выражение.
Я разжимаю зубы только для того, чтобы выдавить сквозь них имя «Сириус Блэк». Потом я разворачиваюсь и иду к двери.
- Прошу прощения?
- Проверь его досье. Или загляни в мыслеслив. - И с пренебрежительной усмешкой я оставляю ее заниматься поисками.
Я иду искать моего упрямого змееныша.
*****
- Мистер Малфой, - четко произношу я, отрывая его от разговора с двумя довольно крупными горгульями, которых он называет друзьями. Я слышу, как он с неохотой извиняется, после чего выходит вслед за мной из гостиной. Я молча веду его в свой кабинет.
- Надеюсь, ваши каникулы прошли без особых происшествий, - говорю я, садясь за стол. Когда я перевожу на него взгляд, он уже сидит передо мной.
- Более-менее, - отвечает он, пожав плечами. Он старается не встречаться со мной взглядом.
- Должен признать, я разочарован тем, что вы не нашли время для того, чтобы написать, - сообщаю я. После чего откидываюсь в кресле, сложив руки на животе.
- О чем написать, сэр?
Я молча удерживаю его взгляд до тех пор, пока он не отводит глаза.
- Мое внимание привлекли кое-какие новости. Возможно, вы не знали о многочисленных атаках на магглов, которые поставили в тупик их полицию. Или об одном, весьма загадочном, происшествии в маггловском Лондоне: над пабом, в котором нашли мертвыми двух магглокровок, висел в воздухе странный знак. Бармен, конечно же, не смог ничего рассказать. Меня устроило бы сообщение о любом из упомянутых мной событий. – Его щеки слегка розовеют. Какое-то время он не разжимает губ, потом открывает рот для того, чтобы разыгрывать полное неведение. Я обрываю его. – И потом, конечно, инцидент с нашим дорогим мистером Поттером.
Он упрямо морщит лоб. – Какой инцидент? – отрывисто спрашивает он. – На поминальной церемонии? Я даже не знал, что он там появится. А что, разговаривать с драгоценным Поттером теперь тоже запрещено? – Интересуется он со злой усмешкой.
- Разговаривать с Поттером не запрещено, хотя и не рекомендуется. Но я имел в виду тот довольно неприятный сюрприз, который он получил на день рождения. - Мой голос лишь слегка окрашен яростью.
- Я даже не знаю, когда у него день рождения, - возмущенно бормочет он.
Я пытаюсь понять, говорит ли он правду. В конце концов, это не имеет значения. Он в любом случае должен был хоть что-то знать. – Я считал, что выражался ясно, мистер Малфой, когда просил вас сообщать мне о любых действиях, которые могут подвергать опасности чью-либо жизнь.
- Я даже не понимаю, о чем вы говорите. Я не мыслеслив Темного Лорда, сэр. Он ни о чем мне не рассказывал. - Его голос дрожит от гнева.
- Это твоя работа – знать его планы. Ты согласился на это, когда решил остаться в школе. И хотя ты можешь и не быть доверенным лицом Волдеморта, ты очень близок к человеку, которому не повезло настолько, что он носит это нелестное звание. Нет, я не жду от тебя, что ты будешь сообщать мне о каждом его движении. Но если он планирует проклясть магический мир со всей своей бессмертной ненавистью, я хочу об этом знать, мистер Малфой! – Я теряю терпение и мой гнев выходит из-под контроля. Его защитная поза и упрямо поджатые губы вызывают во мне желание наложить на него какое-нибудь мучительное запрещенное проклятие.
Он опускает глаза. – Я ничего не знал, - выдавливает он сквозь зубы.
- Тогда я должен поверить и в то, что ты ничего не знал о его планах, касающихся семнадцатилетия Поттера? – усмехаюсь я.
- Говорю же вам, я даже не знаю, когда у него день рождения!
- Последи за своим тоном, - предупреждаю я его, понизив голос. – Тридцать первого июля.
Он что-то раздраженно пыхтит под нос, потом поднимает глаза, как будто стараясь вспомнить этот день. Я замечаю, как что-то меняется в выражении его лица. Он слегка прикрывает глаза под тяжестью осознания того, что происходит, но все же качает головой. – В этот день он никому не разрешил быть рядом с собой. Мой ... мой отец был вызван для того, чтобы ему помогать. Но он не говорил о том, что случилось.
- Эти детали тоже могли быть полезными, мистер Малфой, - рявкаю я.
Он фыркает и скептически смотрит на меня. – Что? То, что он что-то планирует. Сэр, он всегда что-то планирует. Он только этим и занимается!
Я долго и пристально смотрю на него, слушая, как мой внутренний голос поддакивает его словам. Потом я делаю глубокий вдох. Вполне вероятно, что он ничего не знал. Дело было настолько важным, что о нем мог знать только самый узкий круг. Если мальчишка говорит правду, возможно, что Волдеморт рассказал о своих планах только Люциусу. Я не думаю, что он особенно доверяет остальному стаду. Даже среди его прислужников найдется всего несколько человек, которых не смущает мысль о бессмертном Волдеморте. Большинство служит ему только из-за страха. Если бы они знали, что им придется дрожать до конца жизни, а потом их дети продолжат это великое дело, бунт стал бы вопросом самосохранения.
Я решаю не настаивать на этом конкретном вопросе. – И что он планирует сейчас? – Я смотрю на него так, как будто хочу просверлить взглядом насквозь.
- Что? – Его голос ничего не выражает. Он изображает святую невинность и на мгновение встречается со мной взглядом. И тут же отводит глаза.
- Как вы метко заметили, он всегда что-то планирует. Сейчас он тоже что-то планирует. Я хочу знать что. – Невозмутимо объясняю я.
Он пожимает плечами, хотя я замечаю, что его самообладание пошатнулось.
Я поднимаюсь, и наклоняюсь к нему через стол. – Я знаю, что вы хотите мне сказать, так что бросьте играть в следователя и задержанного, который отказывается говорить, и расскажите мне, что вы знаете. Я предпочел бы, чтобы вы сделали это добровольно, хотя я не возражаю против применения зелий, которые заставят вас выложить все ваши секреты. – Я улыбаюсь – но это очень неприятная улыбка, и она очень быстро исчезает с лица. - Что он планирует? – Повторяю я, выделяя каждое слово.
Он тяжело вздыхает и закрывает руками лицо. И не убирает рук, пока наконец не выдавливает из себя. – Они собираются напасть на Хогсмид.
Эта информация лишает мою фигуру всей показной внушительности. Я позволяю молчанию затянуться, ожидая дополнительных сведений. Поняв, что продолжения не последует, я спрашиваю. – Когда?
Он качает головой. – Я не знаю. - Малфой закрывает глаза, а когда он снова их открывает, я замечаю в них намек на просьбу. – Сэр, я не должен этого знать. И если вы что-то сделаете, они поймут, что это я рассказал вам. Мой отец и я, нас обоих убьют. – На последнем предложении его голос срывается, но все же он сохраняет нейтральное выражение лица.
Меня охватывает волна сочувствия. Трудно втягивать во все это мальчика, по собственному опыту зная, каково оказаться между двух огней. Но его предупреждали. Как только я понимаю, что снова могу дышать, я говорю. – А кого убьют, если я ничего не сделаю?
На какой-то момент он теряет свою выдержку и переводит подавленный взгляд на край моего стола.
Я тяжело опускаюсь на стул. - Это все, мистер Малфой.
Еще пару секунд он сидит неподвижно, потом кивает и встает. Он идет к двери.
Я останавливаю его. – Да, и еще одно. Директор МакГонагалл просила меня передать вам привет. – Я дарю ему многозначительный взгляд и вижу, как его подбородок вздрагивает от нового опасения.
- Да, сэр, - с трудом отвечает он.
И Малфой уходит, оставив за собой легкий запах страха.
Я фыркаю, осознав с горечью, что предпочел бы сейчас занять его место информатора. По крайней мере, тогда на кону была только моя жизнь. Выбирать между сохранением своей жизни и жизнями других людей было трудно, но этот выбор не заставлял меня потерять сон. А теперь я оказался в положении, когда мне приходится выбирать между одной жизнью и несчетным количеством возможных смертей. На какой-то момент я начинаю лучше понимать последнего директора. Когда-то я по глупости думал, что он хорошо устроился.
Потом я вспомнил, что решил ненавидеть этого человека за то, что он посмел умереть, оставив меня разбираться со всем этим.
Я поднимаюсь со стула и иду назад в кабинет директора. Мою совесть обременяет лишняя информация, которая заставляет жизнь болтаться на волоске. Я напоминаю себе, что это было его решение. И что мы должны отвечать за свой выбор.
И тут же я обвиняю себя в том, что выбрал какие-то гипотетические жизни взамен очень реальной жизни мальчика, у которого, если уж на то пошло, никогда не было выбора.