Преодоление
Я возвращаюсь в свои комнаты после того, как два часа убеждал своего злейшего врага в том, что вполне могу позаботиться о его крестнике. Конечно, на моей стороне были Волшебный Эквивалент Купидона и, что более удивительно, Самый Гениальный Оборотень. Я был вынужден признать, что Люпин вполне может быть самым умным из всех нас.
Еще одна причина, чтобы ненавидеть сам факт его существования.
Я замираю, когда вижу ЕГО, свернувшегося в кресле, закрывшего лицо руками. Его колотит. Похоже, до него дошло. Я подавляю желание развернуться, отправиться прямиком в кабинет Дамблдора и сказать Блэку, что я не могу с этим справиться.
— Гарри, — неловко говорю я.
Он всхлипывает. Я подхожу ближе, сжимаясь от сочувствия и страха, и опускаюсь на колени перед креслом. За годы я овладел разными вариантами общения с людьми - манипулирование, принуждение, запугивание, - но боюсь, что потерял способность успокаивать.
— Гарри, — повторяю я более громко и тянусь к его плечу.
Он сбрасывает мою руку и вжимается в кресло.
Я пытаюсь придумать, что можно сказать, чтобы улучшить ситуацию. Но она не станет лучше. Это важно. Изменилась его суть.
По крайней мере, для него.
Я сажусь на краешек стула. Он свернулся в клубок. Я пытаюсь убрать его руки с лица, но он кричит. — Прекрати! Не прикасайся ко мне! Как...
Слова прерываются очередным всхлипом. Я поднимаюсь и вижу, как он пытается вжаться в спинку кресла. Он глядит на меня красными распухшими глазами. — Ты давно знаешь? — выдавливает он.
Я расправляю плечи, защищаясь от обвинения в его глазах. — Достаточно давно, чтобы не обращать на это внимания. — У меня такое ощущение, как будто этот разговор уже происходил.
— Как давно? — настаивает он и шмыгает носом.
— С тех пор, как начал учить тебя аппарированию.
Он съеживается и хрипит. — И ты... как ты мог ко мне прикасаться? Ты же знал... Как? — он вздрагивает.
Я смотрю на него, потрясенный его ненавистью к себе. Я должен что-то сказать. Я должен сказать ему, что мне все равно, чья душа в него вселилась. Я должен его убедить. Успокоить.
— Пойдем, — я протягиваю ему руку. Он смотрит на нее, не веря моему великодушию. Его невеселый смех снова превращается в рыдания, и он опускает голову.
Я стискиваю зубы, удерживая остатки своего терпения. Вот она, та причина, по которой я не пытаюсь успокаивать людей. Меня очень, очень раздражает, когда мои усилия оказываются напрасными. — Слушай, ты можешь сидеть здесь, задыхаясь от ненависти к себе, а можешь пойти и прилечь со мной.
Он поднимает голову, потрясенно глядя на меня. Он снова шмыгает носом и недоверчиво смеется. — Ты что, спятил?
Я смотрю на него так, чтобы ему стало ясно, что я вполне серьезен, и если кто-то здесь и спятил, так это он. Я снова протягиваю ему руку. Он смотрит на нее с подозрением, потом переводит взгляд на меня. Он вытирает слезы ладонью. Я не дышу. На мгновение мне начинает казаться, что это сработает. Но он снова кривится и отворачивается, уткнувшись лицом в спинку кресла.
Я разочарованно вздыхаю.
Я попробовал доброту. Я попробовал настойчивость. Теперь я сделаю все по-своему.
— Отлично. Проведи весь остаток жизни в ненависти к себе. Если ты ждешь, что я присоединюсь к хору, поющему "Ах, этот бедный мальчик", ты глубоко заблуждаешься. Я согласен, это ужасно. Но у тебя есть выбор, не так ли? Принять это или убить себя. А если твоя смерть вызовет вечные неприятности, так это не твоя проблема. Ты ничего не обязан волшебному миру. — Он и правда не обязан. Но я надеюсь, что он сам так не считает.
Он не смотрит на меня, но прекращает всхлипывать. Это обнадеживает. Когда ничего не помогает, нужно сменить жалкую беспомощность на праведный гнев. Это вытянет из глубин жалости к себе гораздо быстрее.
— А теперь прошу простить меня, я собираюсь принять душ и лечь спать. Последние три дня были самыми несчастливыми в моей жизни, и я хотел бы забыть о них, чтобы справиться с тем, что мне еще предстоит.
Я замолкаю на мгновение, ожидая какой-то реакции. Гнев. Негодование. Что угодно. Я не получаю ничего и молча ухожу в свою спальню. Я замечаю, что он не навел порядок, и не забываю покоситься на воронку на полу. Я все еще не понимаю, как можно освободить столько энергии за одну ночь. Усиление магических способностей после этого закономерно. Но такого я не ожидал. Думаю, что Дамблдор имел отношение к этому, но когда я его об этом спросил, он глупо улыбнулся и предложил мне чаю. Я иду в ванную. Что-то хрустит под ногами.
Осколки стекла.
Чтоб Волдеморт сдох тысячу раз медленной смертью.
А может быть и нет. Я навожу порядок и раздеваюсь. Горячие струйки воды бьют по моим мышцам, которые настойчиво напоминают мне, что я постарел. Я прислоняюсь к стене и пытаюсь понять, как Дамблдору снова удалось уйти от разговора о силе Поттера. Он замечательно умеет делать это так, что я даже не успеваю понять, что меня одурачили. Полезное умение. У меня никак не хватает терпения этому научиться. Мне проще попросить кого-нибудь убираться и не совать нос в чужие дела. Не так красноречиво, но эффективно. Чаще всего.
Я пытаюсь думать о том, что завтра мы встречаемся, чтобы обсудить дальнейшую судьбу Поттера. Где он должен будет выбрать — вернуться "домой" или остаться со мной. Если он решит уехать, тем лучше. Но, как прекрасно знает старый мерзавец, я буду здесь, если он решит остаться.
Я набираю в ладонь шампунь и начинаю мыть голову. Уход за телом. Скучное занятие. Мир может катиться к черту, а мы все еще должны тратить время на умывание.
Я слышу, как открывается занавеска, и открываю глаза. Я подавляю абсурдное желание чем-нибудь прикрыться. Это действительно смешно, учитывая, сколько времени я провел обнаженным рядом с мальчиком, который сейчас глядит на меня красными заплаканными глазами.
Мой свирепый взгляд в сочетании с шапкой мыльной пены у меня на голове абсолютно бесполезен. Он делает шаг и прижимается ко мне, обнимая за плечи. Я испуганно отступаю, потом сдаюсь и обнимаю его.
— Ты бесчувственный мерзавец, — говорит он.
— Это часть моего имиджа, — вздыхаю я и зарываюсь лицом в его мокрые волосы.
***
Мы вшестером сидим в кабинете Дамблдора, слушая тяжелое дыхание старика, пока он рассматривает нас. Не понимаю, что здесь делает Люпин. Как будто знание о секрете сделало его членом тайного общества.
Поттер сидит справа от меня, не глядя ни на кого и пощипывая ткань своих джинсов. МакГонагалл сидит слева от меня, прямая и величественная, отделяя меня от человека, который без сомнения хотел бы оторвать мне голову за то, что мне поручили заботиться о мальчике летом.
Все мы выжидающе смотрим на Дамблдора, который тяжело вздыхает. — Минерва, я думаю, что мы могли бы попить чаю. — Все разочарованно выдыхают.
Если МакГонагалл и кажется странной просьба о чае, она не показывает вида. Она делает движение палочкой, и перед стариком появляется чайный сервиз. На его лице возникает выражение огромного облегчения, когда он начинает наполнять чашки — каплю за каплей, черт бы его побрал. Когда он заканчивает шестую чашку, я готов прыгнуть через стол и задушить его. Он становится все более раздражающим, приближаясь к смерти.
Как только каждый получает свою чашку, он говорит. — Думаю, что лучше всего для Гарри будет продолжить обучение по обычной программе. — Он улыбается.
МакГонагалл раздраженно отвечает. — Альбус, в данных обстоятельствах я...
— Что ты говоришь, Гарри? — перебивает он разъяренную женщину.
ОН выглядит удивленным, что кто-то обратил на него внимание, и немного разочарованным, что его попытки остаться незамеченным не принесли плодов.
— Мне все равно, — говорит он, пожимая плечами, и снова возвращается к попытке разобрать свои брюки по ниточкам.
Я не могу определиться, веселиться мне или чувствовать раздражение.
МакГонагалл встает и свирепо смотрит на Дамблдора, прежде чем перевести смягчившийся взгляд на Поттера. Она ставит чайную чашку в центр нашего полукруга. — Мистер Поттер, пожалуйста, поднимите в воздух эту чашку.
Он хмурит брови и достает палочку. Он бросает на меня неуверенный взгляд, и я еле сдерживаюсь, чтобы не спрятаться под стулом от одной мысли об этом. Он вздыхает и концентрируется. — Wingardium Leviosa.
Хотя он едва прошептал слова, чашка летит в потолок и разбивается. МакГонагалл заставляет осколки замереть в воздухе, прежде чем они свалятся нам на головы. Все остальные осторожно выглядывают из-за поднятых над головой рук.
Дамблдор весело смеется. Он точно выжил из ума.
После того, как осколки тщательно собраны, МакГонагалл садится с довольным выражением лица. Поттер убирает палочку в карман, отчаянно краснея и шепча извинения.
— Возможно, несколько дополнительных занятий, — предлагает Дамблдор. — Всем студентам требуется время, чтобы привыкнуть к свое новой силе.
— Привыкнуть? Альбус!
— Дай ему несколько дней, Минерва. Все устроится.
— Сэр, — тихо говорит Поттер. — Может быть... может быть, она права. Я правда могу кому-нибудь навредить. — Он сосредоточенно кусает губы.
— Ерунда, Гарри. Через некоторое время все наладится. — Его уверенный тон меня настораживает. Если бы у старика хватило сил подмигивать, он бы так и сделал. Странно. Он не встречается со мной взглядом, и смотрит на остальных. — Конечно, может понадобиться дополнительная подготовка. Думаю, что обычная программа не может предложить всего, что нужно Гарри.
Справа от себя я отчетливо слышу скрежет зубов. Однако его лицо спокойно. Угрюмое, но спокойное.
Люпин откашливается. — Я могу работать с Гарри вне класса. То есть если он этого захочет.
Он никак не реагирует. Его челюсть упорно двигается.
— И я могу, — предлагает МакГонагалл. — Но боюсь, что между занятиями и квиддичем него не останется времени...
— Я ушел из команды, — говорит он и продолжает скрипеть зубами, не обращая внимания на воцарившуюся тишину.
— Гарри, ты... — Блэк замолкает, встретившись взглядом с холодными зелеными глазами.
Я сам начинаю скрипеть зубами. Может быть, когда-нибудь я буду аплодировать ему за то, что он наконец понял, что это чертов спорт есть пустая потеря времени, но сейчас его решение продиктовано скорее покорностью судьбе. Но я молчу. Это его выбор.
МакГонагалл вздыхает и говорит. Конечно, мистер Поттер, мы не можем обязывать вас оставаться в команде, но я не вижу никаких причин...
— Слушайте, это не важно, ладно? — он встает. — Все не важно.
Он быстро выходит, и я слышу его сердитые шаги в коридоре.
Дамблдор опускает голову на руки и грустно смотрит в свой чай. В комнате повисает напряженная тишина. Через минуту он берет со стола кусок пергамента, смотрит на него, проводит пальцем и говорит — Он вернулся в темницы.
— Мы не должны были говорить ему, — бормочет Блэк, опуская голову и взъерошивая волосы.
— Ты ничего не сказал, Северус.
Я долго смотрю на старика, не зная, что ответить. Я ничего не сказал. Мне нечего к этому добавить. Я поднимаюсь. — Я согласен с мальчиком. Это все не важно. Вы хотите взвалить на него ответственность, с которой он не справится. Это слишком много, Альбус.
Гнев, кипящий во мне, не слышен в моем голосе. Вслед за Поттером я иду к двери.
Пусть они сами решают судьбу мальчика. Моя обязанность сделать его существование переносимым.
***
— Они ждут, что я его убью, да?
Его голос доносится откуда-то издалека, когда я вхожу в комнаты. Я иду на звук и обнаруживаю его свернувшимся на кровати. Я скидываю ботинки и ложусь рядом. — Не важно, чего они ждут.
— Но как они могут ожидать от меня...
—Я думаю, что Дамблдор вбил себе в голову, что только ты имеешь право это сделать, — говорю я, чувствуя нелепость того, что я должен объяснять логику старика. Я и свою-то понять не могу.
Я слышу прерывистый вздох и смотрю на него. Его лицо мокрое.
Но он хотя бы перестал кривиться. Я вижу, как по его носу ползет капля, за ней другая, они сливаются и падают в увеличивающуюся лужицу на подушке. За ними уже следует новая, зависнув на мгновение перед падением.
Поддавшись какому-то странному порыву, я протягиваю руку и вытираю ее. Он открывает глаза.
Я чувствую себя полным идиотом.
— Я не хочу умирать, — шепчет он.
Я поворачиваюсь на спину и начинаю разглядывать потолок, пытаясь совладать с ужасной тяжестью в груди. У меня перехватывает дыхание, и я не в силах что-то сказать. На меня наваливается тяжесть несправедливости. Он не хочет умирать. И он не должен. Он даже думать об этом не должен. Он должен быть молодым и понятия не иметь о том, что что-то может ему навредить. И это не честно, что он должен съеживаться на кровати, размышляя о вещах, гораздо более серьезных, чем думают нормальные семнадцатилетние мальчики.
О чем думают нормальные семнадцатилетние мальчики?
Секс и квиддич. Я так думаю, но не уверен. Я никогда не был нормальным семнадцатилетним мальчиком.
В семнадцать лет у меня была своя цель. Я хотел умереть.
Он не хочет.
— Так и не надо, — шепчу я, закрывая глаза.
Он хмыкает в ответ и придвигается ближе ко мне. Он медленно протягивает руку и кладет ко мне на грудь. Я чувствую, как колотится мое сердце.
— Все нормально?
Я понимаю, что его вопрос касается меня и его, и это кажется мне глупым. Я накрываю его руку своей и пытаюсь вспомнить, почему это когда-то могло быть не нормальным.
— А что ты думаешь?
— О чем? — спрашиваю я.
— Ты думаешь, это должен быть я?
Я думаю. Если согласиться с Дамблдором, то он заслужил честь избавить мир от этого чудовища. После всего, что этот зверь сделал с его жизнью, Гарри заслужил право на месть. Но я не думаю, что мальчик готов принять ту же позицию. И он не готов к ответственности, которая свалится на него с этим заданием. Если он проиграет...
Если он победит...
— Просто радуйся тому, что ты не должен принимать решение прямо сейчас, — говорю я. Надейся, что ему никогда не придется его делать — вторит мой внутренний голос.
Он фыркает и прижимается ко мне еще сильнее, так, что я чувствую движения его груди при каждом вздохе. Его губы касаются моего плеча, теплые даже через ткань.
— Спасибо, — говорит он.
Я забываю спросить, за что он меня благодарит.
Воспоминания о кошмаре его совершеннолетия были заботливо подавлены памятью, и страхи побеждены радостью от того, что он все еще жив. Теперь я вспомнил, почему все это прекратилось в первый раз. Я вспомнил, почему он ушел, и, что более важно, почему я обещал себе больше никогда не попадать в это положение.
Это положение: удобно расположившись в кресле, он свернулся у моих ног, как большая кошка, положив подбородок и руки мне на колени. Я глажу его по голове. Теперь даже мысль о том, что я мог видеть его с другим мальчиком, кажется нелепой. Даже более нелепой, чем мысль о том, был ли он еще с кем-нибудь. Глупо ревновать из-за этого. Это не важно.
По крайней мере, это не должно быть важно.
В этом нет смысла. Меня не так волнует то, что он должен умереть и, как говориться, прорасти к нам травой, но он должен был как-то реально позаботиться о маленьком негоднике, который настолько усложнил мою жизнь.
Я улыбаюсь над нелепой мыслью и трясу головой.
— Над чем ты улыбаешься? — спрашивает он, и его губы растягиваются, как будто только ждут повода, чтобы улыбнуться.
— Это не улыбка, мистер Поттер. Это гримаса боли.
Он фыркает и кладет голову на прежнее место. Я продолжаю теребить его волосы.
— Ты такой странный, — вздыхает он. — И это часть твоего имиджа. — Он смеется и поднимается. — Я собираюсь принять душ. — Он потягивается.
Я прикидываю, было ли это предложением, и тут же выкидываю эту мысль из головы. Неважно, я бы все равно его не принял. Хотя у меня есть почти письменное разрешение директора.
Нынешнего директора, напоминаю я себе, и острая боль пронзает желудок. Вечно сующий нос не в свое дело старый мерзавец. Кто его просил заботиться о моей душе?
Проблема романтиков в том, что они и правда верят, что любовь сильнее всего на свете. Что ради нее стоит жить и умирать. Что любовь отличает пустую жизнь от полноценной.
Чушь. Они забывают о том, что из-за нее люди сходят с ума. Они живут ради этого жалкого чувства, а потом, когда его теряют, высыхают и умирают в мучениях. В пустоте.
Это привязанность. Глупая привязанность к кому-то. Когда человек к кому-то привязан, он теряет свою свободу. Мы даем другому человеку возможность разрушить мир, так заботливо создаваемый нами вокруг него. А когда центр мира исчезает, реальность превращается в хаос.
Трудно строить свой мир вокруг непостоянного чувства. Мне хватает холодной горечи. Зависимость, несчастье... Одиночество легко поддерживать, пока не появляются назойливые дураки с благими намерениями.
Или нуждающиеся в заботе мальчики с душой монстра.
Черт.
Я пристально смотрю в огонь, пытаясь смириться с тем фактом, что пока мальчик жив, моя жизнь никогда не будет спокойной. И игнорирую тот факт, что я не спешу изменить это. Тут до меня доходит, что я подозрительно долго не слышу шума воды. Вообще ничего не слышу, если сказать точнее. Я пытаюсь выбросить из головы беспокойство по этому поводу. Он может просто ничего не делать. Или заниматься вещами, которыми его сверстники занимаются в ванной — мастурбировать или ковырять прыщи. Мысль о первом намного приятнее.
Я пытаюсь не обращать внимания, но с каждой секундой беспокойство растет, пока у меня не появляется ощущение, что мои внутренности набиты флоббер-червями. Я поднимаюсь.
Покой, ага — думаю я, пока иду в ванную. Я стучу в дверь.
Тишина.
Я пытаюсь открыть ее, но что-то мешает... тело.
— Поттер?
Тишина.
— Гарри?!
— Черт. — Стон.
Я чуть не падаю от смеси облегчения, паники и возбуждения. — Какого хрена... — кричу я и замолкаю от растущего гнева и страха. Я поддаюсь импульсу и падаю на пол, обхватив голову руками. Я слишком стар для этого.
Он выползает из-за двери, раздетый до пояса, брюки до половины сняты. Он отпинывает их в сторону и садится рядом со мной, выглядя таким же обалдевшим и сумасшедшим, каким я себя чувствую.
— Что случилось? — спрашиваю я, как только мне дается вернуть желудок на место.
Он качает головой. — Я не знаю Я... мне было больно. — Он тянется рукой к груди. — Потом как будто у меня взорвалось сердце, и я упал. — Он смотрит на меня выжидающе, как будто у меня может найтись ответ. У меня его нет.
— Ты в порядке? — спрашивает он со смущенной улыбкой. Он убирает волосы с моего лица, задевая меня пальцами по щеке.
— Ты меня когда-нибудь убьешь, — бормочу я, успешно подавляя желание прижать его к себе и держать, пока я не успокоюсь, что он жив и будет жить всегда.
Увы...
— А ты в порядке? — спрашиваю я.
Он кивает. — Это было странно. — Он почесывает грудь, кожа краснеет, и он убирает руку. Я вижу... что-то...
— Что это? — я наклоняюсь, чтобы разглядеть проступающий на раздраженной коже рисунок.
— Что? — он опускает взгляд.
— Звезда, — отвечаю я. В центре его груди. Рисунок быстро угасает, и кожа возвращается к нормальному виду.
— Здесь началась боль, — говорит он. — Как будто меня кто-то ущипнул. — Его голос хрипит от паники.
Я замираю. — Сейчас ты что-нибудь чувствуешь?
— Немного пощипывает, — он сгибает пальцы.
И вдруг все встает на свои места. Я прислоняюсь к стене и поджимаю колени к груди.
— Мы скажем Дамблдору?
Чай. Его уверенность, что все образуется. Как мальчику удалось освободить столько энергии всего за двадцать часов.
— Северус?
*Все, что я мог дать мальчику, я дал*
Ублюдок. Сумасшедший, старый, невыносимый...
— Северус, мы должны сказать директору, — настаивает он.
Я опускаю голову на колени и смеюсь.
Он ушел.
— Он уже знает.