Танго
- Тань, ну? Он из машины вылазит уже!
- Иду! Щас я!
- Да че там делать-то столько? Тебя в унитаз засосало, что ли-то?
- Хамло.
Татьяна наконец отперла. Ресницы у нее были как опахала в руках султановых рабынь, губы - цвета батальонного кумача, развернутого перед решающим боем, в глазах такой блеск, как у чахоточной барышни на запрещенном докторами балу. Волосы вились, приученные бигуди; локон спадал на глаз. Такая вот почти прическа у нее в загсе была пятнадцать лет назад. Груди белые она выложила в десертные чаши вондербра, талию оковала, бедра накрыла синим ночным шелком.
- Вырядилась?
- Открывай иди.
Черный гелендеваген, угластый и суровый, курил сизым дымом в прозрачный октябрьский вечер. За рулем сидел бесстрастный водитель в дешевом костюме, медный будда фэсэошной закалки, а из распахнутой задней дверцы выбирался Филипп. Гелендеваген был ему тесен и неловок, как корсет; но, видимо, именно потому и необходим. Жирный, рыхлый, огромный, Филипп вытекал убежавшим тестом из кубической машины и сразу терял форму.
- Филя! Филька! - Тимур расставил руки пошире и стал спускаться по ступеням.
- О... Тимуррр... О... Танька... Ребята... Привет, - запыхаясь, радовался им Филипп. - Сто лет... Не изменились.
- И еще бы сто лет, если б не фейсбук! - укоризненно-покаянно сказал Тимур. - Но я когда тот твой пост прочел, не сдержался! Не сочти за лесть! Прямо вскипело все!
- Эхххех, да, так-скать, всегда на посту... Часовые родины... Днем и ночью... Хеххх... - лоснящиеся губы Филиппа растянулись сытой улыбкой.
Обнялись; Тимур утонул в Филиппе, в его мягкой груди, в его духах, дурманных и сладких, странно мешающихся с неизбывным запахом пота.
- Тимка. А Танька? Тань, ну иди.
Татьяна улыбалась ему радушно, но неприступно, свысока - с вышины крыльца; и Филиппу пришлось самому ползти к ней в гору.
- Ой, Танька... Ой. Ну ты вот ни капельки... То есть... Даже лучше... Даже намного... Как хорошее вино.
Татьяна тоже утопла в нем, забарахталась. У Филиппа запотели очки.
- Не перегрей... Вино. Ха-ха. Ну! В дом?
Тимур освободил свою раскрасневшуюся жену и потянул Филиппа внутрь. Тот втиснулся - и занял всю прихожую. Снял безразмерный плащ, прикрыл им вешалку. Шумно фыркая, умылся.
- Вот. Давай дом покажу. Кухня.
- Славно.
- Там детская.
- Сколько у вас?
- Двое. Услали к бабке.
- Славно, славно... Двое... А Танька-то молодцом! А, Тань? Молодцом!
- А ты... А у тебя?
- Какое там... Какое, Тань... Все служба, служба.
- Так. Тут гостиная типа, - продолжал Тимур. - А это мой кабинет.
- О! Славный.
Кабинет Тимур не случайно оставил на сладкое. Остальное в доме приду-мала Татьяна, но кабинет был его вотчиной. Сам заказывал у столяра библиотеку, сам собирал книги, сам притащил рабочий стол.
Получился фьюжн: книжные полки как из «Шерлока Холмса», стол державно-номенклатурный, на столе патриотическое пресс-папье и ретрокомпьютер, очаг бутафорский - ЖК-монитор в чугунной оправе; зато книги, наоборот, самые подлинные.
Что можно было найти в кожаном переплете и с золотым тиснением, Тимур собрал, остальное на заказ сделали. Карамзина, Соловьева, Мединского. «Кормчую книгу», «Домострой», «Протоколы сионских мудрецов». Пятитомник «Слов и дел» Путина. «Маленькие трагедии» Суркова. Полное собрание Толстого. Пушкина. Достоевского. Лескова. Новое, правильное - Гоголя. Жизнеописания царей. Сочинения тиранов. Свободное место уплотнил энциклопедиями.
Солидно вышло.
Книги стояли корешок к корешку, и каждая полка построена была как кремлевский полк на плацу: все одного роста, и все будто от одного отца. Нужный том туг ни по теме было бы не найти, ни по алфавиту. Рядом со Сталиным шел Патриарх, а Мединский опирался на «Домострой». Зато монолитно смотрелось, зато стильно - как и должно у нас быть. Пыли на полках не было, но и запаха книжного не слышно было тоже: книги были застеклены и нетленны, как Ленин в своем хрустальном гробу, и так же могли бы долежать в этом застеколье до призыва, до никогда.
- Славно! - отечески улыбнулся наоборот Филипп Тимуру посредством отражения в книжном стекле. - Хорошая подборка. Правильная. Что читаешь?
- Читаю... Сейчас? Интернет сейчас читаю. А это мой... - Тимур кивнул на полки и пошутил. - Мой внутренний мир.
- Да! - колыхнул тремя подбородками Филипп. - Книги! Конечно. Книги это, брат... Ну, хозяйка! Чем угостишь?
А на столе уже ждали салаты с хитросплетениями, благоухала черная икра, стыдливо потело наивное крымское шампанское, и все в целом располагало. Стол был круглым, без углов и преференций, и все за ним как бы были равны; но Филипп подмял под себя половину.
- Вообще, славная дачка! - добродушно резюмировал он, опрокидывая в себя сразу фужер. - И икорка! Как у нас в столовке.
- Еще барашек запечен, - с достоинством сообщила Татьяна.
- Все влезет! - засмеялся Филипп, убирая салаты.
- Ну как ты? Чем ты? - спросил у него Тимур.
- Ну как я... Работаем. Круглое катаем, плоское таскаем, так-скать.
- Враг не дремлет. За всем нужен глаз. А ты? А вы?
- Я-то? Ну я... Ну я в бизнесе покрутился. Под прокурорскими. В общем, ничего так... Дом вот построил. Ну и в Москве, ясное дело... Квартирка. В Строгино. Но... кризис ведь. И бизнес весь, сам понимаешь, в трубу. Даже и под прокурорскими. Вы ведь там за такими делами присматриваете, небось...
- Мы за всем, - заверил его Филипп. - За всем! Мы ведь что? Чтобы все счастливы были! Вот мы для чего нужны. Чтобы никто не ушел, так-скать, обиженным! Хххех. Ведь наша страна на народном счастье стоит.
- В общем, лавочку пришлось прикрыть, - подытожил Тимур. - Ну да ладно. Дети зато радуют.
- Ну да... Да... Дети. На тебя похожи или, Таньк, на тебя?
- На Тимура! - твердо сказала Татьяна. - Сыновья. И такие же упрямые.
- Ну вот видишь... Так что... Водочки негу?
- Обижаешь! - обиделся Тимур. - Танюш, достанешь? Вот, «Православная».
- Право... Славная... Хеххх... Будем. Так вот - видишь... А, ладно. Давайте за встречу просто хотя бы! С какого мы? С две тысячи седьмого?
- Ну да, - закивал Тимур, жмурясь. - Как распустили организацию, так мы в свободное плавание и ушли.
- Хорошие были годы, нулевые! Тучные... Даааа, - Филипп хряпнул повторно. - Видишь... В свободное плавание... Ну в свободное - так в свободное. А я вот остался. Организация... Организацию никто не распускал, Тимка. Вывеску поменяли только. У нас так в стране, знаешь, никакие организации никто никогда не распускает. Но вывески менять надо. Это всегда бодрит.
- Это я... Это мы недальновидно, - признал Тимур, разливая по новой.
- Недальновидно! - ухмыльнулся Филипп. - Но лучшее из организации ты забрал с собой! - и он дружески заглянул Татьяне в декольте.
- Мы молодые еще были, глупые, - покраснела Татьяна.
- Были молодые... И так мало нам надо было... А? Вот ты был, помнишь, Тимка? Командиром звена. И тебе как командиру дали пейджер тогда бесплатно. А? За то, что ты свою пятерку набрал. Меня привел, Танюху... И я вот, честное слово, этому твоему пейджеру так тогда завидовал. Хеххх...
- За нулевые? - поднял стопку Тимур.
- За нулевые! Пейджер, бл*ха... А, Танюх? Тимурка-то был орел! Командир звена, пейджер на поясе! Ясно, в такого не влюбиться нельзя! А?
- Нельзя, - Татьяна пригубила.
- То-то! - Филипп улыбнулся с горчинкой, погладил себя по затылку, по складкам, которые от макушки шли к спине; снял очки, протер. - Хорошие были времена. Все тогда в первый раз было. Пейджер. Мобила. Нокия-раскладушка. Нокия, прикинь? Где она сейчас, эта Нокия... Эх-ма. Машина своя. Корейская, но своя. А? Квартира съемная. Однушка. Но в Москве - и своя! А? Ну и любовь, конечно... Первая... - он подмигнул Татьяне. - Вот это все. И так ведь штырило! Каждый день. А сейчас что... Сейчас новое найди пойди. За что ни возьмись - все было. Машины, квартиры. Женщины. Танюх... Даже женщины - перебираешь их, перебираешь, а такой любви больше не встретишь.
Татьяна, осушила.
- Я тоже... Скучаю... - вздохнул Тимур. - Но я, знаешь, не по пейджеру. Пейджер-то что. А я по духу... свободы. По духу... бунта, что ли. Вот эти акции наши все - это же так было здорово! Так смело! Дерзко так! У американского посольства... Или дерьмократов яйцами закидывать... Это же был настоящий рокенрол! Вот чего хочется. В бизнесе этого нет, хоть бы и под прокурорскими.
- Ну... ФСБ же еще. Под ФСБ больше рокенрола, наверное, - отер затылки Филипп.
- Нет, - Тимур обреченно черпанул икры столовой ложкой. - Нет, Филя. В бизнесе у нас везде шансон.
- Думаешь, в юность можно вернуться? - сквозь запотевшие очки спросил Филипп, переходя к делу.
- Мальчики... Я пока сервировку поменяю. Под барашка. А вы бы передислоцировались? - предложила Татьяна. - И бутылку захватите с собой, а то она мне тут мешает.
Филипп поднялся, отодвинув пузом задребезжавший стол.
- В кабинет? - предложил Тимур. - Там каминчик... Сигары куришь?
- Водителя твоего не нужно покормить? - вспомнила Татьяна.
- Не... - отмахнулся Филипп. - А то приучишь его мне еще.
Среди книг говорилось иначе. Тимур выкатил себе шестиколесный стул из-за своего директорского бруствера, чтобы не казалось, будто это Филипп у него на приеме: было-то наоборот. Уютно тлел нарисованный очаг, сигарный дым ел глаза, столетия беспризорной русской истории, причесанной, приодетой и построенной на линейку, смотрели на них благодарно с книжных полок.
- В юность, значит, вернуться... - вернулся к юности Филипп.
- Если бы это только было возможно... - ищуще поглядел на него Тимур.
- Снова, как тогда. Одной командой работать? - уточнил Филипп.
- Это уж... Это уж мечта, - поперхнулся мечтой Тимур.
- Бороться за сердца людей... - затянулся Филипп. - Сообща.
- На благо родины... - поддакнул Тимур.
- Дааа... Ясно. Ясно. Только вот, Тимурка... Молодость-то прошла. Мир не тот уже. Вызовы другие перед родиной стоят.
- Я понимаю! - вытянулся Тимур. - Я читаю же интернет. Патриотический. Ну и вот, - он окинул жестом книги. - Внутренний мир тренирую.
Филипп поерзал.
- А вот скажи, - с оглядкой на книги произнес он. - Тебя не давят они тут?
Тимур несколько опешил, пожал плечами, чтобы выиграть время, и подумал над ответом.
- А должны?
- Я вот смотрю на них, - Филипп ощерился озорно, - и тоже молодость нашу вспоминаю.
- Ну, книги... Конечно. Книги это, Филька, покруче пейджеров. Книги на всю жизнь... Из детства, из юности... Это навсегда в душе.
- Помнишь ту акцию, у Большого?
- У Большого театра?
- С книгами!
- С Сорокиным, что ли-то?
- Тьфу ты! Вслух его по имени, бл*дину эту.
- Помню!
- Помнишь унитаз этот пенопластовый огромный?
- Ага! Три дня ваяли. Весело было.
- Вот это было - да! Вот я тогда первый раз ощутил, что нужное делаю. И потом еще - помнишь? Доставали дерьмище все это его и жгли!
- «Пир»... «Норма»...
- А... По названиям усвоил? Хеххх.
- Ну мы сами же и печатали.
- Вы печатали. Я-то на подхвате был... Но мне очень нравилось, знаешь что? Пропихивать эту кипу бумаги... Внутрь. Внутрь этого унитаза. Топить его, как печку. Кормить его как будто.
- Да... Если это не рокенрол, то я уж не знаю, что.
- А сколько камер приехало. А журналюги как писали... А? Вот мы тогда этой акцией в самый нерв ведь. Все яйцеголовые так и завизжали... Налей-ка.
Тимур долил из бугыли. Водка шла сладко, гладко.
- Он-то сам че, не отвалил еще? Этот... афтар? - поинтересовался Филипп.
- В Германии, говорят.
- Следишь за его судьбой, а? Следииишь! Может, тебе не под прокурорскими надо было, а наоборот, под Следственным комитетом? А? Если у тебя сердце к этому лежит, - пошутил Филипп.
- Я, Филя, не над телами хочу властвовать, а над душами, - пошутил Тимур.
- Ну уж... Над душами...
Сигара у гостя сгорела быстро, как Лермонтов. Филипп распрямил с хрустом хребет, промокнул затылки, ткнул сигарный бычок в патриотическую пепельницу. Вскрыл наугад книжную витрину, стал лапать кожаные корешки.
- В Германии... На родине фашизма... Приютили...
А Тимур глядел, как жирные пальцы шагают по именам, и ему курилось все хуже: дыхание сбивалось. Гость сразу, по какому-то инквизиторскому наитию, попал на самую нехорошую полку и двигался по ней в самом нехорошем направлении.
- Столыпин, Скуратов, Молотов, Суворов... История НКВД, иллюстрированное подарочное... Вот это правильные книги, понимаешь. Взять почитать у тебя, может? - Филипп ухватил за шкирку биографию Малюты Скуратова, потянул к себе.
- Пойдем-ка на кухню, а? Там, кажется, барашек уже... И водка кончилась, - Тимур спешно долил себе остатки и махнул до дна.
Филипп двинулся на кухню в обнимку с Малютой. В полковом построении образовалась черная брешь; кажется, полки были по глубине рассчитаны не на один книжный ряд, а на два; но заполнить эту глубину оказалось нечем; и пустота чернела за пьяно покосившимися столпами русской мысли, толкая к ассоциациям не то с потемкинскими деревнями, не то с двойным чемоданным дном.
Тимур оглянулся на черную дыру через плечо. Она колола ему глаз, бередила нерв. С кухни протекло урчащее:
- Танюшечка... Давай помогу.
И такое же:
- Осторожно, не порежься. Вот...
А потом:
- Какие духи у тебя... Что это за духи?
И она:
- Духи? Я сегодня не душилась.
Тимур прикусил язык. Шагнул к полкам, сунул руку в черную дыру. Достал оттуда тоненькую, замызганную, неподарочную и неиллюстрированную, больше на брошюру самиздатовскую похожую:
«В. Сорокин. НОРМА». Еще раз прислушался к тому, что разворачивалось на кухне: заняты? Заняты. Открыл воровато.
«Гусев стоял посреди своей единственной комнаты, сплошь заваленной книгами. Четверо стояли рядом. Присаживайтесь, Борис Владимирович, по-советовал худощавый. Предъявите ордер... и вообще... документы», - Тимур прошептал кусок «Нормы» и похолодел.
Он открыл витрину, выдернул случайного Кургиняна, ткнул в прикрываемый Кургиняном вакуум не вышедшую ростом брошюрку, затиснул Кургиняна обратно, перекрестился. Перекрестился повторно, на случай, если с первого раза страховка не зачлась.
На кухне Филипп и Татьяна резали мясо: правыми руками Вместе взявшись за рукоять одного ножа. Скуратов лежал навзничь на разделочной поверхности, глядел в потолок.
Тимур вошел, произнес «экхм», пальцы неловко расцепились.
- Вот так нужно, против волокон, - строго сказала Татьяна. - Мог бы научиться, если уж без хозяйки живешь.
- Ну... Я-то все из ресторанов заказываю. Совсем обленился, - притворно вздохнул Филипп. - Мне вот нужно, чтобы меня кто-нибудь в руки взял. А то пропадаю.
Тимур выпустил из морозилки еще одну водочную бутылку. Татьяна выложила расслоенного барашка. Филипп разулся. На улице стемнело.
- Хорошо у вас, - сказал Филипп.
- Оставайся, - предложила Татьяна. - В гостиной устелем.
- Да бросьте, - отбросил это Филипп. - Не бездомный. Вот и водитель.
- Кстати, покормить его? - спросила Татьяна, упархивая из кухни.
- Нельзя, - отрезал Филипп. - Он у чужих брать не должен.
В гостиной щелкнули кастаньеты, просыпались нервные фортепианные ноты, запела скрипичная тетива.
- Че это? - Филипп чавкнул барашком.
- Танго, - объявила с порога Татьяна. - Аргентинское.
- А русского, что, нету? - пошутил Филипп.
Танго оказалось поставлено на вечный репит, и под его томный аккомпанемент вечер стал делаться ночью.
- А ты помнишь, Танюх, как мы эту гниду в толчке топили?
- Что?
- Ну ту акцию, у Большого. Когда говнокнижки в унитаз пихали?
- Ты же принимала участие!
- Я... Да.
- Ты тогда хорошенькая такая была, одна прелесть. Разрумянилась от лозунгов. Я всю акцию глядел на тебя. Книжонки в унитаз трамбую, а сам на тебя гляжу. И потом... Ты уж позабыла сто раз, наверное... После акции тебя в кино позвал.
- Не позабыла.
- А ты не пошла. Отказала. И взяла Тимку за руку. А я вам такой: жених и невеста, тили-тили-тесто. Хеееххх.
- Мы уже встречались тогда.
- А Тимур такой - за сотовый хвать. Как будто сообщение пришло. Они тогда сотовыми еще назывались, помните? Мобилы.
- Мне и пришло тогда сообщение! Благодарность. Миссия выполнена, все такое.
- А ты, Таньк, на него такими глазищами... Влюбленными... Тимурр-рр... Сотовый свой... Хеххх.
- Брось, Филь...
- Ну что уж брось? Взялись ведь юность вспоминать! Значит, надо вспоминать! Да я и не корю тебя. Тимур тогда был ого-го! А я? Жирдяй-мехматовец. Жирдяем был, жирдяем и остался.
- Ну зачем ты так? Ты зачем так про себя? Ты мужчина... такой привлекательный. В тебе, знаешь... властность твоя... Она женщин же наверняка... Они ведь наверняка млеют, когда ты на них Смотришь так.
- Заискивают, Тань. Все в рот глядят. Власть... Она человека одиноким делает. Все пресмыкаются перед тобой, все стелются, все клянчат чего-то. И вот ты как бы им всем хозяин, но поэтому между вами близости быть и не может. Смотришь на них и гадаешь: чего эта падла хочет от меня? И как мне ее за это половчей применить? Понимаешь?
- Понимаю.
- Ну вот. Славный барашек.
- Но ведь и они понимают, - негромко сказала Таня. - И они ведь готовы, чтобы их применили половчей. Так что это... По взаимному согласию если, что в этом плохого?
- А любовь-то где? Любовь одного человека к другому?
- А разве в любви самое сладкое не то, что ты можешь другого живого человека использовать для своего удовольствия? Не напиток, не наркотик, а живого человека?
- Таня! Ох, Танька! Так... Пойдем, Тимур, покурим. Водку закуривать надо.
Вернулись в кабинет.
- А книжки хорошие. Стоят так... Где ты издания-то такие понаходил? Заказывал. Туг одни деятели могут в этом оформлении что угодно напечатать.
- Интересно. А что, может, мне и правда у вас на ночь остаться?
В глаза он не смотрел; смотрел опять на витрины. Задумчиво изучал. Потом рассеянно постучался пальцем в одну из них, открыл... И опять колдовски попал на ту самую, где Тимур укрыл подпольную книгу.
- Конечно, оставайся! Отпустишь водителя?
- Зачем?
- Ну или поссать его, может, впустить?
- Потерпит. Посидит. По-си-дит. Хеххх... Да. Ну а ты-то как? Как свое будущее видишь?
- Я... Если по-серьезке, то я в тупике, Филь. Деньги... Ну заработал я сколько-то. Но деньги не могут всего купить. Я по драйву скучаю. По настоящему делу. Мне на новый уровень нужно. Левел ап, чуешь?
- Ап? Это в играх ап. А в нашем деле, - Филя побренчал ногтями по книжным корешкам в такт скрипичным стенаниям, - в нашем деле это всегда левел даун. Ты готов даун?
- Я на все готов, - сказал Тимур, со священным почти ужасом наблюдая, как ногти Филиппа - с темной мехматовской каймой ногти - безошибочно подбираются, словно намагниченные, к премиальному изданию «Преступления и наказания», за которым отсиживалась сорокинская «Норма».
- Я бы... - Филипп замер, помолчал. - Я бы вот сейчас, ей-богу, вместо Лобного места огромный чугунный унитаз поставил. И топил бы в нем всю эту либеральную пидарасню, кто не отъехал еще. Прямо в канализацию б спускал.
- Смело!
- А че... Хеххх. Надо предложить на планерке. Говорят же, что свежих идей не хватает. Вона вам свежатинки... А если серьезно, Тимка, то саги должен понимать. Времена рокенрола в политике прошли. Сейчас время для ансамбля Александрова. Для сводного хора МВД. Для священных гимнов. Для «Боже, царя храни».
- Ладно.
- Ладно? - Филипп прищурился.
- Ну ты посмотри. Внутренний мир-то мой, - бледно улыбнулся Тимур, кивая на полки. - Я ж его привожу в соответствие. Мне ж нюх не отшибло.
- Да. Книги! - Филипп погладил корешок «Преступления и наказания». - Книги. Вот книги, конечно, гораздо хуже, чем кино. Кино ведь еще снять надо. А это сколько людей задействовать! И всем - зарплату подавай. А кинозалов мало в стране. Прокат не отбить. Нужно, чтобы государство поддержало. Ну и тут... И тут уже правильным фильмам есть поддержка, а неправильные, дружок, сам рисуй на тетрадных полях, хеххх... А вот книги! С ними ведь никакой организации не нужно, никакой группы лиц, никакого финансирования. Это одиночный терроризм, самый опасный! Один воспаленный мозг и один компьютер... Все. Больше ничего не требуется. Готов конвертик с сибирской язвой. Шли его в интернет и гляди дальше, как целый народ вымирает. Фашизм там или любой экстрегнизм - пожалуйста! Книги... Их не в унитаз надо, их надо жечь. За их хранение привлекать надо! Потому что... если хранишь, значит, разделяешь.
- Я... Но в Сорокине, например... там-то чего уж такого? Если уж вспоминать.
- Там? Он Империю с дерьмом мешает. Вот чего. Он говорит, мы все говноеды были, и все людоеды, и все гомосеки. Мы! Не они там, а мы здесь! Это - литература?! Это диверсия! Да если у кого такое на жестком диске сохранено, за такое нужно как за рецепт изготовления бомбы сажать! Согласен?!
- Согласен. Конечно, согласен.
- Империю самиздат развалил, чуешь? И вообще, - Филипп снял запотевшие очки, протер. - Мудак был человек, который решил народ грамоте учить. Вредитель даже, а не мудак. Человек неграмотный от сибирской язвы привит. Ну мы за здоровье нации, или за то, чтобы глаза портить?
- За здоровье. Давай выпьем за него, что ли?
- Давай.
Филипп щелкнул Достоевского по носу, хлопнул водки, рыгнул.
- Подышу, - и вышел из комнаты.
Через бой крови в ушах снова стало сочиться танго.
Тимур дернул «Преступление», нашарил нелегальную «Норму», спасенную и спрятанную за пазухой в тот самый пасмурный июньский день, помилованную Им просто из глупого детского любопытства ко всему запретному, прочтенную и перечтенную в недоумении и закопанную среди правильных книг, как трофейный немецкий парабеллум, зарытый в огороде у почтенного ветерана. Не для сопротивления советской власти, а в память о боевой молодости.
Судорожно огляделся.
Чуть не бросил «Норму» в камин - до того натурально горели телевизионные дрова. Понял, что не сжечь, пропотел. Сунул брошюру в штаны, влетел в туалет, заперся. Стал рвать листы на куски, потрошить целыми тетрадками, скользкими руками - пополам, потом еще пополам, и еще. Крошить проклятую книгу. Нужно было от нее срочно избавиться, от скверны, от бесовщины, от креста на Тимуровом грядущем перерождении.
Хотел в мусорное ведро сбросить, но побоялся. Нужно было бесследно... Бесследно. Швырнул в унитаз, спустил бачок, метнулся умывать руки.
Дверная ручка пошевелилась.
Тимур затаился.
- Кто там? Тимур? - спросила Татьяна.
- Я... Да... Сейчас... Прихватило.
Он заглянул в унитаз - и онемел.
Рукопись не тонула. Клочки ее склеились вместе, выстроились в новый странный текст - вполне читаемый с такого расстояния - и льдом сковали унитазную прорубь. «Оля вынула пакетик, на котором лежали остатки нормы, стала отщипывать и есть: целый день клюю ее, все не доклюю... Издержки производства... Ничего, Жень, щас пузырь раздавим, вылечим».
- Тимур, ну? Ты не один в этом доме живешь!
- Фиаско... - беззвучно ответил ей Тимур.
Он нажал на кнопку еще раз. Обрывки перетасовались, но утонуть не смогли. «Норму Лида выложила в блюдце. Николай Иванович взял ложку, придвинул норму, зачерпнул, вяло прожевал... Поскреб с блюдца коричневые остатки, облизал ложку и придвинул харчо... Оля бросила нормы в шипящее масло, стала членить их ножом», - тупо читал Тимур.
- О! Да тут очередь? - вполз сквозь скважину Филин добродушный баритон. - Ну, тогда я последний буду.
Тимур спустил воду снова. Еще. Бачок обмелел и теперь только судорожно и сухо сглатывал - точь-в-точь как и сам Тимур. Все было потеряно.
Он умылся ледяной водой, отерся махровым полотенцем, перекрестился и открылся. Вышел из сортира бледный, в коридор ступил, как на эшафот. Татьяна и Филипп стояли за дверью. Тимур не нашел в себе сил даже пошутить, просто соврал.
- Что-то барашек не пошел.
Проследовал в кабинет, сел на шестиколесный стул, раскурил последнюю сигару. Сквозь вату в ушах слышал, как хлопнула нетерпеливо туалетная дверь. Кто там? Татьяна или Филипп? Сколько ему еще осталось?
Тихо там было. Жуткая стояла тишина. Тимур вообразил себе Филиппа, который всматривался в склеенные бумажные клочки, сразу, разумеется, узнавая текст, сразу вынося Тимуру приговор.
Танго все забивало.
Не смог усидеть.
Бросил сигару, выбрался в коридор. Пустота.
- Таня?
Танго. Приник к двери.
- Молодость... Я только о тебе... Только о тебе мечтал, Танюша... Для меня молодость - это ты... Только ты и есть... В молодость вернуться... Это в тебя... В тебя... Понимаешь? Чувствуешь? - одышливо шептали за сортирной дверью.
- Понимаю. Чувствую. Включи воду. Дай я.
Танго и журчание родника.
- Ну... Ничего нет... Кроме тебя... Иди... Сюда...
Танго и хоровое пение.
Тимур стоял на коленях перед замочной скважиной, мимо мелькало синее, черное, телесное, мелькало и мешало ему разглядеть самое главное. Видно Филиппу, что в унитазе, интересно?
Ушел на кухню, присосался к ледяной водочной бутылке.
Сидел там, гадая.
Читал по памяти, по оттиску на сетчатке, непотопляемый роман.
Через сколько-то времени вошел Филипп - расхристанный, распаренный. Уселся за стол, ливанул себе морса.
- Мда, - сказал он. - Барашек и в самом деле... Оказался.
Тимур глядел в икру.
- В молодость хочешь еще? - спросил Филипп.
Тимур принялся намазывать икрой хлеб, думая о норме.
Стал жевать ее - коричневую, загустевшую на воздухе.
- Хочу.
Филипп рыгнул сыто.
- А в молодость-то нельзя вернуться, Тимка! Нельзя. Хееееххх. Вот, знаешь, только что это понял.
Тимур выкатил на него глаза истерзанно.
- Нельзя?
- He-а. Но! Но! Хеххх... Но и в зрелости есть свои преимущества. Сечешь?
- Секу.
- Так что ты не ссы. У меня как раз четвертый зам в декрет вышла. Так что! - Филя потрепал его отечески по шее. - Так что пора снимать короткие штанишки, Тимурка! Вырос ты из них. Добро пожаловать в зрелость!