12
Дождь начался не резко, а как будто кто-то долго сдерживал дыхание, а потом тихо выдохнул прямо в лицо городу. Тонкая морось, почти невидимая, но липкая, обволакивала всё, и казалось, что даже воздух стал тяжелее. Кендалл стояла на балконе гостиничного номера и смотрела вниз, на светящиеся пятна мокрых фонарей. Монца спала, но она не чувствовала покоя. Ни в городе, ни в себе. Особенно — в себе.
Её пальцы сжали перила так, что побелели костяшки. Соль дождя смешивалась с вкусом горечи на губах. Что пошло не так? Когда именно? — этот вопрос крутился в голове бесконечно, как круг на трассе, но она всё равно не могла найти чёткий момент. Может быть, там, в паддоке, когда она что-то ответила слишком резко? Может быть, на брифинге, когда он посмотрел на неё так, будто в её словах слышал вызов? Или ещё раньше — когда они молча сидели в машине после гонки, и его взгляд был не обвиняющим, не злым, а... пустым?
Она вздохнула, глубоко, чтобы не задохнуться от своих же мыслей. Внутри было ощущение тесноты, будто все эмоции собрались в грудной клетке и теперь давили изнутри, ломая рёбра.
За спиной хлопнула дверь. Она даже не обернулась — знала, кто это. Шаги — мягкие, размеренные, чуждо спокойные, как будто дождь за стеклом не имел к нему отношения.
— Ты опять здесь, — голос Кими прозвучал ровно, без оттенков, но в этой ровности чувствовался металл.
Она пожала плечами, не оборачиваясь.
— Тут хотя бы свежий воздух.
— Свежий? — он усмехнулся тихо, без улыбки. — Воняет бензином и мокрым асфальтом.
Она сжала зубы. Не от того, что он прав. От того, что эти слова прозвучали как упрёк. Хотя, возможно, он даже не пытался задеть. Но так уже было последние дни: каждое его слово будто имело подстрочный смысл. Или это она сама додумывала?
— Лучше, чем сидеть в этой комнате, — произнесла она, и голос сорвался на последнем слове.
Тишина. Только дождь стучал по металлическим карнизам, как дробь по барабану.
— Ты злишься, — сказал он наконец.
Она усмехнулась — коротко, хрипло.
— Нет. Я в восторге. Люблю, когда всё разваливается.
Теперь он замолчал дольше. Она чувствовала на себе его взгляд, горячий, как открытый огонь, но не повернулась. Потому что знала: если повернётся, сломается.
— Ты правда так думаешь? — тихо, слишком тихо спросил он.
Она выдохнула, и этот выдох был похож на смешок.
— А ты? Ты думаешь, что я всё придумала? Что это я из ничего делаю драму?
Его шаги приближались. Она сжалась, как зверь, загнанный в угол. Не от страха. От злости на себя за то, что чувствует, как дрожит внутри.
— Кендалл... — начал он, но она резко повернулась, прервав:
— Что?! Что ты хочешь сказать? Что ты всё это время был прав, а я истеричка, которая не умеет проигрывать? Что мне надо было просто улыбаться на камеру и не спрашивать, почему ты молчишь?
Он посмотрел на неё. Долго, тяжело. Его лицо было спокойным, но в глазах... в глазах что-то сверкнуло. То ли злость, то ли боль, то ли усталость от попыток что-то объяснить.
— Я молчал, потому что хотел, чтобы ты успокоилась, — сказал он наконец. — Потому что если бы я сказал хоть слово тогда, на парковке, ты бы разнесла всё к чертям.
Она засмеялась — резко, хрипло, почти зло.
— О, а теперь я ещё и непредсказуемая истеричка, да? Чудесно! Спасибо, Кими. Вот это я понимаю — поддержка.
Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было меньше метра. И эта близость была не утешением, а как удар током.
— Я не это имел в виду, — сказал он тихо, но твёрдо.
Она склонила голову набок, глядя ему в глаза с вызовом, который почти маскировал дрожь в голосе.
— А что ты имел в виду? Просвети меня. Потому что я, видимо, тупая.
Тишина. Тяжёлая, как мокрый бетон. Он смотрел на неё, и в его взгляде была буря, но слова не рвались наружу. И это бесило её сильнее всего.
Она выдохнула, резко оттолкнулась от перил и пошла к двери.
— Знаешь что? Когда решишь говорить — найди меня. До этого — не надо.
Она прошла мимо него, чувствуя, как внутри всё кипит. И это кипение было опаснее любого дождя, любого холода. Потому что оно рвало изнутри. Каждый шаг звучал, как выстрел в пустом коридоре — слишком громко, слишком резко. Её дыхание сбивалось, она старалась не ускоряться, чтобы не показать, как сильно хочет уйти подальше, как сильно нужно пространство, где нет вопросов, взглядов, намёков.
Но мир, как назло, решил подбросить ещё один камень.
Он стоял чуть в стороне от поворота. Белая толстовка с капюшоном, свободные джинсы, руки в карманах. Его было невозможно не заметить. Даже если бы она хотела — невозможно. Потому что Шарль всегда умел появляться так, будто он здесь не случайно, но и не специально.
Она чуть замедлилась, но было поздно. Он уже поднял голову.
— Salut, — негромко. Почти мягко. Без тени иронии, без этих фирменных улыбок, которые вечно раздражали, когда она была на грани.
Кендалл кивнула. Коротко. Почти сухо.
— Привет.
Её голос прозвучал хрипло, будто горло перетянуто верёвкой.
Он сделал шаг, но не ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Только чтобы угол освещения перестал скрывать его лицо. Теперь она видела его глаза. Слишком внимательные. Слишком спокойные для этой лихорадки, что бурлила у неё внутри.
— Долгий день? — спросил он просто.
Она усмехнулась. Резко.
— Гениальный вопрос, Шарль. Ты ведь мастер очевидностей.
Он не обиделся. Даже бровь не повёл.
— Иногда люди хотят, чтобы их день назвали долгим. Чтобы кто-то это заметил.
Она прищурилась, глядя на него так, будто слова — это наждачная бумага, которой он только что провёл по её нервам.
— Ты серьёзно думаешь, что я одна из этих «иногда»?
Он пожал плечами.
— Думаю, что ты тоже человек, Кендалл.
И вот это было хуже любого укола. Потому что он сказал это спокойно. Без нажима. И от этого захотелось закричать.
Она сделала шаг в сторону, чтобы пройти мимо, но он сказал тихо:
— Я не буду спрашивать, что случилось.
Она остановилась. Медленно, будто внутри что-то резко оборвалось.
— Великодушно, — выдохнула она, не оборачиваясь.
— Просто... — он сделал короткую паузу, и в этом «просто» было всё, чего она не хотела слышать, — я знаю, каково это, когда кажется, что весь мир слишком громкий.
Она не ответила. Только опустила взгляд на свои руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы её это разозлило. Она сжала пальцы, глубоко вдохнула и выдохнула.
Он понял. Она не хотела разговаривать. И не стал ломать это молчание.
— Bonne nuit, Кендалл, — сказал он тихо.
Она пошла дальше. Даже не кивнула.
Но его голос остался где-то сзади. Как тёплое пятно на холодном ветру.
И в тот момент, когда она думала, что осталась одна, и что теперь можно наконец-то выдохнуть, раздалось мягкое эхо шагов. Медленное. Уверенное. И по спине пробежал холодок — не от страха, а от того, кого она ожидала меньше всего увидеть сейчас.
В тот момент, когда она думала, что осталась одна, и что теперь можно наконец-то выдохнуть, раздалось мягкое эхо шагов. Медленное. Уверенное. Каждое касание подошвы о пол звучало отчётливо, будто в пустом коридоре не было ничего, кроме этих звуков. По спине пробежал холодок — не от страха, а от того, кого она ожидала меньше всего увидеть сейчас.
Кендалл обернулась медленно, будто повернуться означало признать, что все её попытки сбежать от разговора были бессмысленны. И да, это был он. Кими. Он шёл без спешки, с тем самым спокойствием, за которым всегда пряталась сила. Его взгляд скользнул по ней — не резко, не вызывающе, но достаточно, чтобы она почувствовала, как уходит воздух из лёгких.
Она выпрямилась, стараясь выглядеть так, словно всё под контролем, хотя пальцы дрожали, стиснутые в карманах куртки. Её сердце било так громко, что казалось, оно заглушает даже шаги.
— Ты умеешь исчезать, — сказал он тихо, голосом, в котором не было ни укора, ни явного гнева. Но от этого его тон звучал ещё опаснее.
Она усмехнулась, криво, натянуто, пытаясь удержать защиту, словно улыбка могла стать бронёй.
— Иногда... это единственный способ остаться в здравом уме, — бросила она, глядя прямо в его глаза.
Он приблизился на пару шагов, и она почувствовала, как изменился воздух — он стал плотнее, горячее, как перед грозой. Их разделяли считанные метры, но этого было достаточно, чтобы она ощутила, как с каждой секундой тает её хрупкое сопротивление.
— И как? — тихо спросил он, склоняя голову чуть набок. — Помогает?
Она замолчала. Потому что ответ «нет» застрял где-то в горле, обжигая, но сорваться не мог. Его глаза были на уровне её взгляда, и в них не было привычного холодного спокойствия. Там пульсировало что-то другое. Глубокое. Опасное. Желание, которое он больше не пытался скрыть.
Кими сделал ещё шаг. Теперь между ними почти не осталось воздуха. Её дыхание сбилось, она чувствовала, как дрожит собственное тело, но не от страха — от того, что каждая клеточка знала, чем это закончится.
— Зачем ты это делаешь, Кими? — спросила она шёпотом, потому что громче не получалось.
Он не ответил сразу. Смотрел на неё так, будто разбирал её на части, медленно, внимательно, не давая шанса укрыться за словами. Потом его ладонь поднялась, остановилась у её лица — на мгновение зависла, будто он проверял, не отступит ли она. Она не отступила. И это стало ответом.
Тёплые пальцы коснулись её щеки. Лёгкое, почти невесомое касание, но оно пронзило её сильнее любого крика. Она закрыла глаза на секунду, и в этой темноте почувствовала, как его большой палец проводит по линии скулы, как медленно опускается к уголку губ.
— Ты правда хочешь, чтобы я остановился? — его голос стал ниже, и от этого вопроса по коже пробежали мурашки.
Она открыла глаза. Встретилась с ним взглядом — и всё. Все слова, которые она готовила, сгорели. Осталась только тишина и биение сердца. Она не ответила. И это было достаточно.
Кими наклонился ближе, так медленно, что она успела почувствовать каждый вдох, каждое движение воздуха между ними. Её пальцы, до этого стиснутые в карманах, выскользнули наружу и дрожащие легли ему на грудь.
А потом их губы встретились.
Это не был быстрый, срывающий дыхание поцелуй. Нет. Он был осторожным, но таким глубоким, что казалось — время остановилось. Его губы двигались медленно, изучающе, как будто он хотел запомнить вкус её дыхания, и это сводило её с ума. Её пальцы вцепились в ткань его футболки, и она почувствовала, как под ней бьётся сердце — не спокойное, не уравновешенное, а такое же бешеное, как у неё.
Она сделала шаг вперёд, не разрывая поцелуя, и ощутила, как его рука опустилась к её талии, притянула ближе. Всё происходило тихо, но от этого сильнее. Каждый вдох, каждый стук сердца был громче любого слова.
Когда он наконец отстранился, их лбы остались рядом. Он смотрел на неё так, будто искал ответ на вопрос, который боялся задать. Она, всё ещё тяжело дыша, прошептала, не удержав лёгкой улыбки:
— Что... это значит?
Он усмехнулся краем губ, но в этой усмешке не было и тени легкомыслия.
— А ты так и не поняла? — его голос был мягким, но с той нотой, от которой внутри всё сжимается.
Его ладони — уверенные, тёплые, нетерпеливые — уже сжимали её бёдра так, словно это единственная реальность, за которую он готов держаться, и Кендалл поймала себя на том, что каждое движение затягивает глубже, чем она рассчитывала, хотя она сама делала этот шаг, хотя знала, что он неизбежен после того, как дверь номера закрылась с сухим щелчком замка, отрезав их от мира, от всей этой прессы, от трассы, от безумных слухов, от всего, что давило последние недели. Кровать встретила их мягким провалом, и она ощущала под собой гладкую ткань простыней, ощущала, как его дыхание скользит по её шее, тяжёлое, горячее, почти хриплое, как будто в нём скапливалось слишком много того, что он не произносил, слишком много тишины, прорывающейся сейчас сквозь каждое движение, и от этого у неё самой дрожали пальцы, хотя голос, когда он прорвался, оказался резким, почти колючим.
— Ты понимаешь, что я думал об этом слишком долго? — Его слова будто резали тишину, не оставляя места сомнениям. — Слишком, Кендалл.
Она выдохнула, ощущая, как пальцы Кими скользят выше, как тянется ткань её футболки, и на миг закрыла глаза, но потом вдруг, резко, словно ледяной осколок, вспомнила — и выдох её сорвался в короткий смех, обжигающий не смехом, а тем, что в нём пряталось.
— Долго думал? — Её голос прозвучал мягко, почти лениво, но за этой мягкостью пряталось жало, тонкое и ядовитое, как бритва.
— Пока вы с Шарлем говорили, усомнился.
Она замерла. На мгновение, на долю секунды, она почувствовала, как мышцы его рук напряглись, как дыхание стало неровным, как взгляд — ещё тёмнее, чем прежде.
— Ты... — Она поднял голову, встретив её глаза, и в его взгляде было всё: злость, удивление, и эта бешеная жажда, которая только сильнее от того, что его слова больно резанули. — Ты слышал?
— Слышал? — Он улыбнулся так, что в этой улыбке было больше льда, чем тепла, хотя внутри её разрывало от огня. — Кен, не будь наивной. В паддоке ничего не остаётся тайной. Особенно, когда один гонщик лезет в личное другому.
Он резко наклонился, так близко, что её губы задели его дыхание, и прошипел почти в губы:
— Он не имеет права на тебя.
— А ты имеешь? — Она подняла брови, чувствуя, как его ладонь вжимается в поясницу, прижимая её к себе так, что воздух вырывался рывками. — Ты решил, что можешь просто прийти и... стереть всё?
Он не ответил словами. Его ответом стал поцелуй — жестокий, жадный, такой, что она ощутила вкус собственной крови, когда его зубы задели губу, и от этого внутри всё сжалось, вспыхнуло, словно ток пробежал по венам, словно каждая нервная клетка взорвалась от слишком долгого ожидания. Её пальцы сами нашли его волосы, вцепились, потянули, и он только зарычал в её рот, как зверь, которому не оставили другого выхода.
Она не остановила его. Чёрт, она даже не хотела. Пусть боль в колене где-то там, на периферии сознания, но сейчас она не существовала, как не существовало ничего — кроме этих рук, рвущих ткань с её плеч, кроме этого жара, от которого хотелось сжечь весь отель, кроме этих слов, которые ещё звенели в голове: «Он не имеет права».
— Скажи мне, — прошептала она, когда он оторвался от её губ, спускаясь к шее, оставляя следы, которые завтра будут кричать об этом даже тем, кто не должен знать. — Что ты сказал ему?
Он поднял голову. Его глаза были тёмными, как ночь без единой звезды.
— Я сказал ему, что ты — не его история. — Он усмехнулся, обжигая её кожей губами, скользя к ключице. — Что он может забыть даже думать о тебе.
Её дыхание перехватило — не только от его движений, но и от этих слов, от их безжалостной прямоты, от этой дикости, которая, чёрт возьми, была чертовски честной.
— Ты говоришь так, будто я — твоя. — Голос её был хриплым, и она не знала, то ли от смеха, то ли от желания, которое уже несло её, как шторм.
Он снова впился в её губы, с такой яростью, что у неё не осталось сил думать, и когда она оторвалась, выдох сорвался почти криком:
— Чёрт, Кими...
И в следующую секунду его руки скользнули вниз, и она поняла, что этот разговор — только начало, что всё остальное будет рваться так же — с болью, со смехом, с упрёками, с этим безумным, жадным притяжением, от которого уже невозможно было уйти.
Она лежала на кровати, тело ещё дрожало от того, что только что произошло, а в голове крутились слова, которые так и не успели вырваться наружу, как будто сама реальность боялась их услышать. Его руки, неуловимо тёплые и одновременно опасные, скользили по её плечам, вниз по спине, вызывая странное сочетание желания и ужаса, потому что каждый прикосновение было слишком близко к тому, что она считала невозможным, неправильным.
— Ты знаешь, что это... — выдохнула она, но слова застряли, как ком в горле. Он не спешил отвечать, только внимательно смотрел, будто пытаясь прочесть её мысль, понять, почему сердце бьётся так быстро и почему душа одновременно плачет и горит.
— Я знаю, — сказал он тихо, и в его голосе не было осуждения, не было давления, но была правда, которая одновременно согревала и обжигала. — Но иногда то, что кажется невозможным, — это единственное, что реально.
Её грудь болезненно сжалась, и в этот момент она почувствовала, как все ее границы рушатся. Каждый взгляд, каждый вздох, каждое лёгкое движение рук стали инструментами, которые разрушали её прежнюю осторожность, заставляя принимать то, что она долго отталкивала: желание быть рядом, быть близко, даже если это могло причинить боль.
— Это слишком... — едва слышно прошептала она, и в её голосе сквозила тревога, страх и некая горечь, что так легко позволила себе довериться.
Он наклонился ближе, и поцелуй снова пришёл — медленно, осторожно, но с внутренним огнём, который невозможно было игнорировать. В этом поцелуе было и извинение, и признание, и обещание, которого никто не произнес вслух. Он не требовал, не давил, не торопил — он просто был рядом, позволяя ей почувствовать, что можно доверять, даже когда сердце рвётся на части.
Она пыталась успокоиться, вдохнуть, собраться с мыслями, но каждое движение его пальцев по её коже заставляло забывать о рациональности, о разнице между «правильным» и «невозможным». Внутри неё жила буря, и теперь она не могла отделить боль от желания, тревогу от удовольствия, сомнение от истины, которая была очевидна: с ним всё было сильнее, чем она могла вынести, и одновременно — единственно настоящим.
— Что если это всё... неправильно? — едва слышно спросила она, голос дрожал, глаза чуть сжаты.
— Что если именно это правильно? — его ответ был тихим, почти шёпотом, но в нём была уверенность, которая разрывала её на части сильнее любого поцелуя. Он наклонился, провёл рукой по её щеке, и в этом движении было больше слов, чем они могли когда-либо сказать.
Она закрыла глаза, пытаясь найти опору в собственном теле, в его присутствии, и, несмотря на весь страх, позволила себе раствориться в этом моменте, осознавая, что иногда боль и страсть — две стороны одной медали, и что эта ночь станет границей, после которой ничего не будет прежним.
от автора: прода немного задержалась..
как ваши впечатления от главы?