9
Город, раскинувшийся под плотным мексиканским небом, пах дымом от уличных киосков, жареным перцем и каким-то чуть сладковатым цветочным оттенком, доносившимся откуда-то с ограды автодрома имени братьев Родригес. Был конец октября — тот странный отрезок календаря, когда лето ещё не сдаёт позицию, но вечер уже намекает на грядущую смену часового циферблата: пыль становится гуще, а солнце — мягче, будто золотая пастель растекается по краям горизонта. Именно в этот странно-жаркий, странно-ленивый мексиканский полдень Кендалл ступила на бетон паддока, ощутив, как под подошвой её белых кроссовок расплывается солнечная дрожь асфальта.
У неё было то же выражение лица, которое так раздражало некоторых журналистов: спокойное, отрешённое, чуть ироничное, будто все мысли остались где-то позади, в Италии, между мозаичной плиткой крыши и лёгкими шагами набережной. Волосы она забрала в небрежный хвост, на лице — очки с прозрачными линзами, чисто чтобы спрятаться, не быть пойманной в настоящем. Мол, она здесь — но не до конца. Она в Мексике — но кусочек её всё ещё застывает в тени старого итальянского сада, под смех сестры Кими и несмелый шёпот, который он сказал на прощание.
Паддок жил своей жизнью: громкий, кипящий, пестрый. Кто-то смеялся возле hospitality Red Bull, кто-то курил, прижавшись к стене моторхоума McLaren, а кто-то нервно проверял радиосвязь и засекал время до брифинга. Кендалл привычно кивала приветствия направо и налево, проходя по коридору звуков и взглядов, но ни один из них не оставался в ней надолго — все они скользили мимо, как в кино, где ты не актриса, а просто случайный силуэт в кадре. Только голос Макса — чуть насмешливый, чуть серьёзный — зацепил её, как это иногда делают неожиданные фразы.
— Ну и как, — сказал он, подойдя со спины и на ходу закидывая бутылку воды в урну, — чувствуешь себя кинозвездой?
Она обернулась, подняв бровь.
— А что это сейчас было?
— Ты, Италия, Кими. Фото. Форумы горят. Даже Перес читал слухи, пока мы завтракали. Он сказал, что это «красиво, если правда».
Она чуть склонила голову, прищурившись.
— Ну, Перес — знаток эстетики, спорить не буду.
— Значит, не отрицаешь? — голос Макса был лёгким, но в нём прятался интерес, тот, что вырастает у гонщиков только когда вопрос имеет вес.
Кендалл на секунду прикусила губу, почти незаметно.
— Макс, — сказала она медленно, вытягивая слова как резинку на пальцах, — если я начну отвечать на все вопросы, заданные через сарказм, мы не успеем даже на тренировки.
Он рассмеялся, и этот смех стал чем-то вроде передышки в их маленьком диалоге.
— Просто скажи — правда это всё или нет? Ты же знаешь, я не судья. Мне просто интересно. Вы... вы с ним?
Она сделала паузу. Не оттого, что не знала ответа — а потому, что он был слишком личным, слишком недавним, ещё дрожащим от своей новизны. И, может, потому что сама не до конца верила в реальность — в тот вечер, в его голос, в поцелуй, мягкий, осторожный, почти подростковый в своей честности. Всё было таким свежим, таким... человеческим. Не медийным. Не паддочным. Не для обсуждения с Максом, Карлосом или кем бы то ни было.
— Ты ведь не поверишь, если я скажу, что это всё бред, да?
Он внимательно посмотрел на неё. Его лицо было открытым, спокойным, но в глазах мелькнуло то, что не спутаешь: лёгкое разочарование или, может быть, простая тоска по тем временам, когда все были просто детьми, гонщиками, без таблоидов, без слухов.
— Поверю, если ты скажешь это, глядя в глаза, — ответил он, чуть склонив голову набок.
Она посмотрела прямо. И сказала:
— Это всё бред.
Макс улыбнулся.
— Ну, хоть паддоку можно будет выдохнуть. А то все ждут: поцелуешь ли ты его на подиуме, если он выиграет.
— А если я выиграю? — приподняла бровь Кендалл.
— Тогда жди от меня поцелуй, — подмигнул он, развернулся и ушёл, оставив её одну среди мелькающих теней и шороха механиков.
И только когда он скрылся за углом, она позволила себе короткий выдох. Потому что в груди всё ещё отозвалось то единственное, что Макс сказал не в шутку: вы с ним?
Потому что ответ уже был. Где-то внутри. В мягком ощущении, которое напоминало не о скорости, не об адреналине, не об очередной гонке, а о том, как приятно шагать по итальянскому камню рядом с тем, кто не торопит и не требует. Кто просто есть.
Обеденное солнце падало сквозь стеклянную крышу веранды, окрашивая всё вокруг мягкими, почти сливочными отблесками: белые скатерти отливали матовым перламутром, лимоны в графине с водой преломляли лучи, создавая зайчиков на салфетках. Где-то в углу играла старая пластинка — нечто джазовое, не в моде, но идеально вписывающееся в лондонский ритм медленного обеда, без необходимости никуда спешить, кроме как обратно на базу... или, если честно, — обратно в собственную голову.
Кими сидел чуть сбоку от основного потока света — так было спокойнее, не надо щуриться, и глаза не выдавали лишнего. Он из тех, кто умеет слушать и кивать в нужных местах, даже когда внутренне занят чем-то совершенно другим: например, сейчас он мысленно возвращался в недавний вечер — в тот момент, когда Кендалл, уже зевая и засовывая волосы под капюшон, шепнула ему у дверей, что у него, пожалуй, самый тёплый дом, в каком она бывала за последние пару лет. Это прозвучало почти мимоходом, но задело глубже, чем все комплименты, произнесённые до этого.
— Слушай, — начал Джордж, перемешивая ризотто, — ты сегодня какой-то... отстранённый.
Кими поднял взгляд — чуть слишком быстро, чуть слишком резко.
— Всё в порядке, — сказал он.
Но в словах не хватало легкости. Они были ровными, как вырезанными по линейке. Джордж усмехнулся и подался вперёд.
— Ты же понимаешь, что я не на первой неделе в паддоке? Я тебя знаю. Ну, более-менее. Что-то происходит. И если это личное — скажи, я заткнусь.
Молчание зависло на секунду. Потом Кими положил вилку, отодвинул тарелку, скрестил руки и посмотрел на Джорджа с той самой полуулыбкой, в которой можно было бы разглядеть и иронию, и усталость, и нечто большее — ту искренность, которую нечасто позволяют себе те, кто живёт под прицелом камер и ожиданий.
— Это и правда... личное, — сказал он наконец. — Но, кажется, я всё равно прогорю, если не выговорюсь.
— Я здесь, — просто сказал Джордж. Его глаза потемнели от любопытства, но лицо осталось спокойным, почти нейтральным. Этим он и был хорош.
Кими вздохнул. И, вопреки себе, начал:
— Ты ведь читал про нас с Кендалл?
— Про «итальянскую романтику»? Да, читал. И даже смеялся. Но если ты сейчас скажешь, что это бред, я...
— ...не скажу, — перебил Кими. — Потому что это не бред.
Молчание. Джордж замер, затем, не моргнув, переспросил:
— То есть... правда?
Кими лишь кивнул. В его жесте была и внутренняя неловкость, и странное, едва заметное удовольствие от признания, которого он, кажется, боялся сам перед собой. Джордж удивился не факту, а скорее тому, что Кими решился вслух произнести то, что до этого жил где-то на границе между слухами и личной реальностью.
— Она... потрясающая, — добавил Антонелли. — И да, я знаю, что всё очень странно. И быстро. И что вы все там, у вас, обсуждаете. И всё равно...
Он не закончил. Но и не нужно было — Джордж всё понял.
— Слушай, я понимаю. Я правда понимаю. Она особенная. И ты не обязан никому ничего объяснять. Но ты же знаешь, да, что стоит кому-то услышать это — и всё, это уже не ваше. Это станут жевать.
— Вот почему я прошу... — Кими чуть понизил голос. — Просто никому, Джордж. Пока — никому. Окей?
Тот медленно кивнул, без театральности, без излишней серьёзности. Просто — по-дружески.
— Обещаю.
Разговор сменился. Кими снова потянулся к вилке, попытался сосредоточиться на еде. Они заговорили о треке, о погоде, о настройках. О Монако, который всегда раздражал Кими своим узким дыханием, но всё равно вызывал азарт. Говорили о том, как сильно изменилась атмосфера в паддоке после ухода нескольких ветеранов. О том, как странно звучит слово «новичок» рядом с людьми, которые уже два года показывают лучшее время в квалификациях.
И всё шло почти гладко — пока его телефон не завибрировал.
Кими не спеша достал его, мельком взглянул — и внезапно губы расползлись в невольной, почти мальчишеской улыбке. Он тут же попытался её скрыть, но, конечно, было уже поздно.
— Что? — спросил Джордж, поднимая бровь. — Ты так улыбаешься, будто выиграл гонку на симуляторе вслепую.
Антонелли повернул экран к нему.
— Она.
Фотография была... неожиданной.
На ней Кендалл сидела на полу — в пижаме с нарисованными совами, одного носка не было, на голове — полотенце, замотанное, как тюрбан, а в руке она держала деревянную ложку, словно микрофон. Видно было, что она пела что-то — и очень эмоционально. Но главный акцент снимка был именно на ней: взъерошенная, нелепая, с невероятно искренней, светлой улыбкой.
Под фотографией было одно-единственное слово:
«Соскучилась».
Джордж рассмеялся — тихо, по-доброму.
— Ну, теперь я точно не скажу никому, — сказал он. — Это слишком мило даже для сплетен. Это... настоящее.
Кими смотрел на экран. Его пальцы непроизвольно коснулись сообщения, как будто от этого прикосновения оно могло стать ближе, реальнее. Он уже начал печатать что-то в ответ — потом стёр. Потом снова начал. И снова стёр.
— Знаешь, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от фото, — она меня разоружает. Каждым жестом. Каждой смс-кой. Каждым словом.
Джордж смотрел на него и ничего не говорил. Потому что иногда — не нужно слов. Иногда нужно просто дать другому почувствовать, что он может быть собой, и в этом — безопасность.
И в этом кафе, в городе, полном скорости и непостоянства, под мягким светом, среди полуостывшей пасты и креков посуды, Кими Антонелли впервые с самого начала сезона позволил себе по-настоящему расслабиться.
Потому что кому-то — далеко, но всё же неотрывно рядом — он был нужен. Нелепый, растерянный, настоящий.
вечером того же дня
Вечер в Мехико обволакивал окна оранжевым светом, как будто сама осень вдруг нашла своё отражение не в деревьях, а в небе — где алые мазки заката расплывались по горизонту, как акварель на влажной бумаге. В номере было полутемно — абажур на тумбочке бросал мягкий свет на деревянный стол, где Кими склонился над телефоном, пальцем прокручивая галерею, в которой — словно плёнка из параллельной реальности — жила его осень: снимки из Италии, глупые селфи в паддоке, размазанный кадр на фоне трассы, где Кендалл, в бейсболке Red Bull и с упрямой линией бровей, в полупрофиль смотрела куда-то в сторону.
Он усмехнулся про себя, прежде чем ткнуть на иконку FaceTime — и почти сразу же на экране вспыхнуло лицо его мамы. Вероника всегда отвечала быстро, особенно если знала, что сын далеко.
— Tesoro! Finalmente! Мы уже думали, ты нас забыл, — проговорила она с той самой интонацией, в которой слышались и обида, и восторг, и чуть-чуть поддразнивания.
— Забыл? Я сегодня только второй день в Мексике, — Кими откинулся на спинку кресла, сделав так, чтобы в кадре не было видно его слегка всклокоченных волос, — Мам, у меня квалификация через день, какой забыть?
К экрану тут же пододвинулся отец — с крепким подбородком, всё ещё загорелым после жаркого лета, и неизменным взглядом, в котором всегда было чуть больше наблюдательности, чем слов.
— Всё хорошо идёт? С машиной? — спросил он сухо, но с подтекстом: «Мы следим, ты только не тяни».
— Всё неплохо. У нас сильная конфигурация. Не думаю, что подиум невозможен.
— А ты... — вмешалась Вероника, внезапно прищурившись, — один в номере?
Кими даже не успел ответить, потому что рядом на диване завозилась его младшая сестра — Мэгги. В пижаме с принтом из винтажных комиксов, она вытащила наушник из уха и посмотрела в экран, будто заглядывая в душу.
— Спроси прямо, мам, — усмехнулась она, — они же всё равно к этому ведут.
Кими, как ни странно, не стал уворачиваться. Лёгкое напряжение, скользнувшее по его плечам, будто стекло вниз — и он посмотрел прямо в камеру.
— Вы про Кендалл?
— Конечно, про Кендалл, — хором ответили родители.
— Ну, — он медленно выдохнул. — Мы часто пересекаемся сейчас.
— Мы знаем, — перебила Вероника, и на её лице появилась довольная улыбка, — ты забыл, кто я в инстаграм подписан на каждую фан-страницу Рэд Булл?
— Вы следите за фан-страницами? — изумился Кими.
— Мы следим за тобой, caro. А она — часть этого «тебя», нравится тебе это признавать или нет, — голос Вероники вдруг стал мягким, почти ласковым. — Ты нам не чужой, и то, что делает тебя счастливым, тоже не чужое.
— Мы видели, как вы к нам приезжали. Она тогда была... — Марко замолчал, подбирая слово. — Настоящая. Не пыталась нравиться.
— Стеснительная, — вставила младшая. — Но по-своему. Когда она со мной говорила, она немного волновалась.
— А ты не волновалась? — поддел её Кими.
— Конечно волновалась, это же она! Но... она мне понравилась. Такая, знаешь, не как все ваши там в паддоке.
— Не рассказывай мне про «всех», — фыркнул Кими, — ты влюбляешься в каждого второго гонщика.
— Ты влюбился в неё? — вдруг спросила Вероника. Просто. Без захода, без драмы. И, как ни странно, без давления.
Он хотел было отшутиться. Сказать что-то вроде «мама, у нас гонка», или «мы просто друзья». Но слова застряли где-то в горле, а взгляд вдруг опустился на пол.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но мне с ней легко. Даже когда тяжело.
Они молчали. Никто не спешил заполнять тишину.
А потом в дверь номера кто-то тихо постучал. Один раз. Потом ещё. И в этих лёгких, почти нерешительных ударах было что-то... узнаваемое.
Кими оторвался от экрана, переглянулся с родителями, встал и подошёл к двери. Когда открыл — Кендалл стояла там. Без шапки. С немного растрёпанными волосами и тем взглядом, который носили те, кто не хотел мешать, но уже не мог не прийти.
— Привет, — сказала она чуть тише обычного.
Он широко распахнул дверь, как бы приглашая её — не просто в номер, а в кадр, где всё ещё были его родные.
— Ты вовремя, — пробормотал он. — Я как раз в ловушке семейных допросов.
Кендалл неловко улыбнулась и помахала рукой в камеру.
— Добрый вечер, Вероника. Добрый вечер, Марко. Привет, Мэгги.
— О, tesoro, заходи! — воскликнула Вероника, откинувшись в кресле. — Ну теперь-то точно праздник.
— Мы тут уже почти выдали Кими, — засмеялась Мэгги, — так что ты спасла его.
— Или наоборот, — прошептала Кендалл, присаживаясь на край дивана.
— Мы очень рады тебя видеть, — проговорил мужчина, — и пусть ты гонщица Red Bull, знай, что в этом доме за тебя всегда болеют.
— Даже когда ваш сын в Мерседес? — прищурилась она.
— Особенно тогда, — шутливо вставила Вероника. — Мы за сердце, а не за цвет.
— Эй мам, я тут! — В голосе Антонелли прошлись нотки недовольства.
Они смеялись. Разговаривали. То о гонке, то о погоде, то о мексиканской кухне. Кендалл одновременно говорила с тремя, один перебивал другого, Вероника пыталась спросить о физио, Марко — о шасси, Мэгги — о том, какой у Макса на самом деле характер, и Кендалл, чуть смутившись, пыталась отвечать всем, путаясь в темах, но уже без страха — только с этим ощущением: будто она зашла не в чужую квартиру, а туда, где её давно ждали.
— Мы любим тебя, tesoro, — сказала Вероника напоследок, — и если этот мальчишка вдруг начнёт чудить — знай, что у тебя в Италии есть где спрятаться.
Когда звонок закончился, наступила тишина — не неловкая, не пустая, а та, в которой, кажется, даже воздух становился ближе.
Кими обернулся к Кендалл и сел рядом.
— Ты в порядке?
— Более чем, — прошептала она. — Мне просто... никогда не говорили так.
— Как?
— Что любят. Без оговорок. Без условий. Точнее отец говорил, но мама. — Она заправила прядь волос за ухо, нервно глотая вязкую слюну, что собралась в ротовой полости.
Он посмотрел на неё, не говоря ни слова, а потом легко, почти невесомо, провёл пальцем по её щеке — будто хотел убедиться, что она действительно здесь.
Они так и уснули — вдвоём на кровати, под мягким одеялом, в котором ещё пахло мексиканским солнцем и немного — имбирем из её шампуня. Она уткнулась носом в его плечо, будто искала защиты, а он — просто дышал рядом, чувствуя, как с каждым её вдохом отступают все тревоги.
И, быть может, впервые за долгое время никто из них не проснулся среди ночи.