5
Оскар Пиастри:
Эй, ты в Монако ещё?
Кендалл:
Где ж ещё быть?)
Оскар:
Просто спрашиваю.
Лили хочет с тобой познакомиться — очень хочет, если быть точным. У неё почти теория, что вы могли бы быть подругами, если выживете первую встречу.
Кендалл:
Подругами?) Я опасный человек, ты в курсе?
Оскар:
Да, особенно в повороте на 130R.
Но мы всё же рискнём. У нас тут будет небольшой вечер у друзей — не пресс-конференция, обещаю.
Просто люди, немного музыки и вида на залив.
Кендалл:
Ты заманиваешь меня видом?
Оскар:
Ландо заманивает всех своей прической. Я хотя бы честен.
День уже полусгибался к вечеру, и в квартире, которую она всё ещё называла домом, несмотря на месяцы отсутствия, пахло апельсиновой кожурой — как будто солнце оставило часть себя на подоконнике. Воздух был мраморно-тёплым, вязким, и даже в открытое окно не врывалась прохлада — только журчание узких улиц где-то внизу, где облокачивались на скутеры подростки, не спешившие домой, где щёлкали каблуки туристок, и где жизнь всегда текла в каком-то параллельном темпе — медленнее, но весомее.
Она положила телефон на спинку дивана, не сразу, не резко — с тем мягким сомнением, которое свойственно только настоящим интровертам, вдруг столкнувшимся с перспективой чужого смеха. Зов Оскара был почти тёплым — без напора, но и не извиняющимся. В этом была его особенность: он умел пригласить, не заставляя. Даже в шутке про Ландо была какая-то неловкая нежность, как будто он знал, что она может отказаться, но надеялся, что не откажется.
И ей было странно приятно это надеяние.
Лили... Она почти ничего не знала о девушке Пиастри, кроме тех размытых фотографий с паддока и случайных упоминаний в интервью. Светлая, кажется, улыбчивая. Типаж из другого мира, не автоспортивного — и, может, именно поэтому такой интересный. И если кто-то вроде неё, Кендалл, выдернутая из своего ритма травм, переходов, почти-комфортов и разговоров вполголоса, внезапно мог бы стать кому-то интересной — это уже само по себе удивляло.
Она протянула руку обратно к телефону.
Кендалл:
Во сколько быть?
Иногда одеться — значит, решиться. Не просто выбрать из гардероба платье, а выбрать между прошлым и будущим, между обороной и открытостью, между привычным укрытием и новым ветром, который может быть ласковым — или хлестким. Кендалл не хотела слишком долго стоять перед зеркалом. И всё же стояла, босиком, со слегка влажными волосами, которые всё ещё не решались высохнуть от душа, с тонкой солью морского воздуха на коже, как будто Монако всё ещё держало её у себя в ладонях.
Она выбрала лёгкое платье — не слишком вызывающее, но и не то, в котором прячутся. Материя струилась, не касаясь тела, словно напоминала: ты можешь дышать, не напрягаясь. Цвет — тот, что менялся от сливочного к нежно-розовому в зависимости от света, и это совпадение нравилось ей. Платье не обещало многого, но и не отрицало — как вечер, который только начинался. Она провела рукой по ремешку сумки, проверила, не забыла ли телефон, кошелёк, ключи от съёмной квартиры, и, взглянув в зеркало в последний раз — не на себя, а как бы в сторону, в нечто за плечом, — выдохнула и закрыла дверь.
Вечер был тёплым. Город, как обычно, разогретый дневным солнцем и украшенный отпечатками тысяч ног, шагавших по его плитке в надежде на красоту, снова предлагал ей быть частью этого холста. Такси она не вызывала — дом, куда приглашал Оскар, был всего в пятнадцати минутах пешком, по знакомым улочкам с лавровыми кустами, под балконами с белыми тканями, разлетающимися от ветра, и с запахом чьего-то ужина, что доносился с открытого окна.
Она шла — неспешно, в тонких сандалиях, позволяя каблукам отбивать ритм, который знала только она. Иногда сворачивала, чуть отклоняясь от маршрута, чтобы увидеть, как мягкий свет проникает сквозь ставни бутика или как в тени пальмы собака отдыхает, положив морду на лапы. Вечер казался уверенным в себе — и это передавалось ей. Монако было её городом не по паспорту, не по привычке, а по какому-то внутреннему совпадению: как будто все линии жизни, что она провела в детстве на ладони, вели сюда.
Дом, куда звал Пиастри, стоял чуть в стороне от улицы, не слишком яркий, с чёткими формами фасада, съёмный, но будто с историей. Она поднялась по лестнице, толкнула калитку, и в этот момент кто-то изнутри, видимо услышав шаги, уже открыл дверь. Это был он.
Оскар улыбался широко, сдержанно, но по-настоящему. Не той улыбкой, которую дарят прессе или фотографам, а как будто в ней был оттенок чего-то старого и надёжного, вроде письма на бумаге.
— Я думал, ты опоздаешь, — сказал он, отступая в сторону, чтобы впустить её. — Или вообще передумаешь. Лили поставила на то, что ты придёшь. Я — колебался. Ну, чисто чтобы поддержать интригу.
— Я шла пешком. Думала — если не успею, значит, не судьба, — ответила Кендалл, входя внутрь. — Но по пути решила: ты ведь обидишься, если я не познакомлюсь с девушкой, которую ты хвалишь больше, чем свою машину.
Он рассмеялся — коротко, но искренне.
— Она и правда достойна. А вот Ландо... — Оскар закатил глаза, — предупреди, если он начнёт слишком громко смеяться над своими шутками. Или если попытается в третий раз объяснить, почему синий Red Bull лучше красного. Ты же знаешь его.
— Вечно спорит не по делу?
— Нет, вечно не слушает, когда ты права, — подмигнул он. — Кстати, твой цвет сегодня — просто... — Он сделал паузу. — Словно лето решило остаться чуть дольше.
Её платье мягко колыхнулось от движения, когда она прошла вглубь. В доме было прохладно, пахло мятой, фруктами и, кажется, коктейлем, который кто-то уже начал мешать на кухне. Музыка звучала негромко, и было ясно: вечеринка ещё не вошла в полную силу. Несколько голосов — знакомых и нет — долетали из внутреннего дворика. Лили, заметив Кендалл, первой шагнула вперёд — невысокая, с светлыми, длинными волосами и блестящими тёмными глазами, она выглядела как из кино: безумно милая и скромная, как раз та, кого представляешь рядом с Оскаром. Объятие было лёгким, искренним, и через пару фраз стало понятно, что между ними не будет этой напряжённой игры, свойственной встречам «девушек гонщиков». Ни ревности, ни оценок — только искреннее желание узнать, кто ты такая, за кем мы так болеем.
— Он говорил, ты сложная, — сказала Лили, смеясь. — Но по-моему, он просто сам немного смущается. Не каждый день соревнуешься с той, кто может тебя обойти на трассе.
— Я не сложная. Просто с сюжетом, — ответила Кендалл, и они рассмеялись обе, хоть и не слишком громко, — смех уместился где-то между отпущенными напряжениями последних дней и этим ненавязчивым, почти сказочным вечером, на который никто особенно не рассчитывал, но который складывался — момент за моментом — в нечто вполне настоящее, как легкое шипение шампанского или музыка из колонок, рассыпанная по углам загородного дома, который Оскар арендовал на один вечер между Монако и мысом, укрывшимся в листве платанов.
Люди начали стекаться, будто по какому-то негласному ритму, где-то между девятью и десятью вечера, и в их одежде — кто-то пришёл в поло, кто-то в лёгком льняном костюме, а некоторые девушки вовсе были в босоножках и с загорелыми плечами — было что-то от южного беззаботного лета, от лёгкого сноба и полного доверия к вечеру, который, как все знали, не был про интервью, вспышки камер или гоночные графики. Это был вечер «между». Между двумя гран-при, между вчера и завтра, между тем, кто ты на трассе, и тем, кто ты когда просто держишь бокал и смеёшься.
Кендалл, в платье — струящемся, чуть выше колен, светло-песочного цвета с тонкими лямками и вырезом, как у балерины вне сцены, — сливалась с этим вечерним антуражем, но не терялась в нём. Она была словно кадром из старого европейского фильма, где всё пропитано вуалью сигаретного дыма и мягкой, почти иррациональной красотой. Волосы распущены, но не нарочито; серьги — тонкие, золотые, как солнечные крошки на песке. Она не планировала блистать, но блистала.
И в этой своей небрежной элегантности она шла за Лили — той самой Лили, которая была тонкой, ироничной, с лёгкой британской улыбкой, будто всё в этом мире можно было обернуть в шутку с хорошим акцентом. Лили вела её по дому, показывая, кто из гостей уже пришёл, а кто ещё будет — и, действительно, Кендалл мельком видела, как в углу, с бокалом в руке, разговаривал Джордж, чуть дальше Ландо уже успел над кем-то громко посмеяться, а Шарль, как ей показалось, даже мелькнул где-то на террасе, но потом исчез.
— Я слышала, ты родом из Лондона?, — сказала Кендалл, когда они вышли к небольшому столику на заднем дворике, где едва слышно пахло жасмином и мокрым деревом.
— Да, — отозвалась Лили, усаживаясь на край деревянной лавочки. — Брумсгроув, потом Хэмпстед. Много чая, мало солнца и абсолютно никакой тишины. Я скучаю и не скучаю.
— Я тоже так думаю о Монако, — усмехнулась Кендалл. — Только наоборот: много солнца, немного чая. Но когда становится слишком идеально — хочется грязных улиц и старых пабов.
— Именно! — вспыхнула Лили. — Сырой асфальт, дождь по крышам, и ты идёшь в своём пальто, уже вся мокрая, но тебе всё равно, потому что ты видишь в витрине свет, и знаешь — там тебе скажут «luv, you alright?» и предложат эль.
— Как будто ты меня сейчас вернула в шестнадцать, — прошептала Кендалл, и это было правдой. Лондон, каким бы он ни был — шумным, влажным, порой чужим — всё равно в её памяти был похож не на мегаполис, а на скомканный, выцветший свитер, пахнущий юностью, страхами и кофе из дешёвого автомата.
И пока они говорили, кто-то прошёл мимо, посыпался чей-то смех, а музыка на мгновение переключилась с французского джаза на что-то более актуальное. В этом вечернем замешательстве Кендалл встала, чтобы взять что-то со стола — кажется, ещё один бокал просекко, или тарелку с зелёным виноградом, — и, обернувшись, столкнулась взглядом с тем, кого не ожидала увидеть.
Он стоял в проёме, словно его кто-то ненароком вписал в этот кадр, как будто он только что прилетел с другого часа, с другой широты, но уже знал, где что лежит, кто с кем, и кто кого избегает. В светлой футболке и тёмных брюках, с растрёпанными, как всегда, волосами и выражением лица, которое можно было расшифровать только по глазам — и то, если очень стараться.
Лицо у южан часто несёт с собой лёгкую маску: тень усмешки, отблеск солнца, след бури, — и ни в одном из этих слоёв нельзя быть уверенным до конца. У него — точно так.
Кими Антонелли появился, как появляются тени перед грозой — бесшумно, но с ясным эффектом: воздух между людьми начал будто бы дрожать. Он заметил её раньше, чем она его — и не сразу подошёл. Минуту, может две, стоял у стены, переговариваясь с кем-то из механиков и, как показалось, следя за её жестами — как та двигала плечом, слегка запрокидывала голову, слушая Лили, и теребила пальцами бокал, не делая ни одного глотка. Потом — подошёл, уверенно, будто весь вечер только к этому и вёл.
Он был в Монако уже сутки, но не написал. И не сообщил. Он всегда так — любит эффект неожиданности, да и, кажется, знал, что она будет. Появился не из вежливости и не по инерции, а так, как появляются те, кому интересно, кто в этот вечер с кем, и кто ещё помнит вкус уличной жары между машинами.
— Эй, — голос мягкий, с ворсом родного диалекта, тот самый бархат, в который заворачивают фрукты в итальянских лавках. Он положил ладонь на её плечо и прижал к себе в объятии, не слишком крепко, но не оставляя сомнений — он рад.
— Ну здравствуй, Лэнгфорд. Чего ты снова такая важная?
Она усмехнулась, легко, без защиты — и позволила себе быть обнятой. Он пах вечерним воздухом, дорогим дезодорантом и чем-то морским, что в нём всегда пряталось — может, соль от картинговых трасс в Адрии, может, ветер от тестов в Имоле.
— Важная потому что в платье? — парировала она и чуть откинулась назад, чтобы рассмотреть его лицо. Оно не изменилось — те же линии скул, те же быстрые, чуть насмешливые глаза, но в них мелькало нечто новое. Спокойствие? Или просто притворство спокойствия?
Он кивнул на её бокал:
— Ты всё так же не пьёшь в начале вечера. Это скучно.
— Скучно — это твои шутки.
— Но ты всё равно смеёшься.
Где-то за их спинами звякали бокалы, смеялись — наверняка над чем-то глупым — Ландо и Карлоса, Лили оживлённо жестикулировала, объясняя Оскару разницу между центральным и южным акцентом английского, а Кендалл и Кими стояли в центре всего этого движения, как два имени, случайно встретившиеся в длинном абзаце — и не решавшие, нужно ли продолжать фразу.
— Я тут недавно вспоминал вечер в Японии, — вдруг сказал он, совсем тише. — Не хотел мешать.
— Ты не мешаешь. Ты иногда просто... — она на секунду отвела глаза. — Просто эффектен.
Он усмехнулся, но не ответил. Только чуть ближе стал. Воздух между ними сжался, как перед стартом. Не агрессивно — электрически. Словно двое пилотов встретились вне трассы, но по-прежнему слышали рёв мотора — в крови, не в ушах.
— Поговорим? — спросил он. — Не о Формуле. Не о тебе. Просто — как раньше.
— Как раньше не бывает, — ответила она, но улыбнулась, медленно. — Но ты можешь попробовать.
Он подал ей руку не так, как на параде пилотов, и не как в танце. А просто — будто знал, что она может не пойти за ним, и не обидится, если так случится. Но ей вдруг стало интересно — не куда он её ведёт, а как будет молчать по пути.