27 глава
Два месяца спустя
Чонгук
Фильм вышел в первые недели января, и уже к концу февраля мое имя знала, мне кажется, каждая женщина от пятнадцати до бесконечности. Я не мог понять подобного ажиотажа вокруг моей персоны, и, хотя и Джон и Роберт предупреждали об оборотной стороне славы, я к подобному не был готов. Меня каждый день приглашали на телешоу, преследовали, пытались взять интервью, заснять в самом неприглядном виде, и я даже обзавёлся личным пиар-директором. Не скажу, что мне не льстило всеобщее обожание, хвалебные статьи. Фан-клубы в интернете и толпы поклонниц у дома. Несомненно, льстило. Я не мечтал об известности и статус секс-символа меня скорее смущал, чем радовал.
Мне кажется, что я согласился на это только ради Дженни, потому что она обожала Мейна. Как режиссера, восхищаясь его странными фильмами. И герой похож на меня реального. Я, как наивный мальчик, почему-то надеялся, что, если дело выгорит и картина не провалится в прокате, Дженни будет гордиться мной. Будет смотреть на афиши в кинотеатре и улыбаться, вспоминая обо мне. Наверное, цель достигнута. Ей не удастся так просто меня забыть. Пусть она не отвечает на мои письма, я приду к ней по-другому. Абсолютная глупость, но я уверен, что она не пропустит фильм. И непременно пойдет, чтобы посмотреть на меня, может быть, тайком от мужа.
Я не знаю, что подтолкнуло меня согласиться сняться еще в одной картине. Тоже скандальный мега-популярный режиссер, звездный состав актёров и сценарий, который просто пропитан предчувствием Оскара. Но это мне напел пиар-директор.
Популярность – странная вещь. Сначала напрягает. И ты пытаешься сбежать. Скрыться. Потом привыкаешь, втягиваешься и хочется еще. Не скажу, что в моем случае все так и было. Что-то действительно сложилось. Возможно, я хотел, чтобы меня было больше, еще больше, чтобы мое имя гремело со всех каналов, мое лицо смотрело со всех газет. Я хотел, чтобы ей некуда было скрыться.
Но я и так знаю, что Дженни помнит меня, а значит, согласился на новую роль я не только ради нее, но и немножечко для себя. Джош меня не поддержал, решив, что я заигрался в звезду. Но мне действительно стало нравиться давать интервью, улыбаться поклонницам, раздавать автографы, позволять себе то, что простые смертные не могут. Я жил на широкую ногу, не пытаясь как-то контролировать свои расходы. Дорогие вечеринки, лучшие курорты. Джош устал наблюдать, как все его старания снова постепенно катятся к черту и просто перерастал мне звонить. У меня появлялись новые друзья, совсем другой круг общения, самые дорогие и красивые женщины, но я не был счастлив, не был доволен.
Но в действительности я не был удовлетворён. Ни новой женщиной, ни новой машиной. Во мне зияла дыра, пустота, выжженная именем Джульетты. Когда становилось совсем невмоготу я брал свой байк и носился по городу на бешеной скорости. Что я искал? Свист ветра, песок и пыль в лицо. Или смерть… Все слилось в один пустой бесконечный день. Бессмысленный и пустой.
Я хотел рисовать свою жизнь разными красками. Я искал свободу, чтобы оттенки были гуще и ярче, но нашел тюрьму, тупик, из которого нет выхода и целые ведра черной и липкой, как смола, краски. Я чувствовал себя мухой, которая угодила в эту вязкую жижу, брыкающуюся, но уже еле живую.
Я четко понимал, читая заголовки о звездах, которые нажрались наркоты, таблеток, покончили с собой, погиби в аварии, пьяной драке… понимал, что я следующий. Это просто вопрос времени.
А потом случилось то, что никто не мог предвидеть. В одном из заголовков я прочитал имя Джоша Каперски. И не поверил своим глазам. Самый внимательный и супермедленный водитель в мире погиб в автокатастрофе. Я долго сидел в своем номере в Майами, глядя на черные буквы, которые, сливаясь, превращались в огромную черную кляксу. Мой единственный друг погиб, а я узнал об этом из газет. Единственный, кому было не все равно, кто думал обо мне, не как о смазливом и безмозглом мальчике, которого можно выгодно продать.
Я сорвал съемки, разругавшись с режиссером и вернулся в Лос-Анджелес. Успел на похороны, и жена Каперски плакала на моем плече, повторяя, что Джош был бы рад узнать, что я про него не забыл. Наверное, во мне есть что-то роковое. Я сам этого не осознаю. Я люблю людей, желаю им счастья, но они все равно умирают. Сходят с ума, разбиваются. Может быть, Джульетте повезло, что она далеко.
Меня сняли с роли, и я стал еще более известным. Но как скандальная и нестабильная личность. Что ж… теперь Дженни точно обо мне услышит.
Я закрылся в своем доме и несколько недель пил до умопомрачения, пока в один прекрасный день не приехала мама и не надавала мне звонких оплеух. После чего засунула в холодный душ прямо в одежде. Ей удалось вытащить меня из жуткой депрессии, и мы вместе приводили в порядок дом, разбирали счета. Которые теперь мне было нечем оплачивать. Я умудрился спустить все гонорары на развлечения и шлюх. Мне нужна работа, и самая высокооплачиваемая. Я понимал, что придётся выйти за дверь и взглянуть в лицо реальности, но упорно оттягивал этот момент. Мама не могла находиться около меня вечно и в тот день, когда она улетела в Сеул, я написал Дженни.
Я писал ей несколько часов, которые вылились в целую ночь и еще полдня. Начал и не смог остановиться. Не о любви к ней, потому что слишком много уже об этом было написано, и не это главное между нами. Я писал ей о том, что случилось в моей жизни с тех пор, как мы виделись с ней в последний раз, о Лисе, которая оказалась Пранприей, фильме и славе, которая сделала меня еще большим кретином, чем я был, о Джоше Каперски и банкротстве, о бесконечном одиночестве и бессмысленности бытия. О моем глупом желании напомнить о себе через экраны кинозалов, о нашей несуществующей жизни в моих фантазиях. Я писал ей, и мне становилось легче даже от этого. Боже, если бы я знал, что она читает, то стал бы почти счастливым.
Однажды Джош во время наших задушевных бесед сказал мне, что я обожаю страдать, что и Дженни выбрал в дамы своего сердца, потому что получить ее не могу. Что мне нужна мечта, иллюзия, нечто недосягаемое, как та свобода, за которой я гнался. Не знаю, что из его слов было истинно, а что нет. Но когда однажды утром после очередной пьянки я открыл глаза и, превозмогая жуткую головную боль, увидел на соседней подушке ее лицо, я подумал, что все еще вижу сон, и от этого вдруг стало отчего-то очень больно. Ее васильковые глаза смотрели на меня с неизбывной грустью, которой не было конца, и потом она коснулась моей щеки холодными тонкими пальцами и едва слышно прошептала:
– Мне так плохо, Чонгук….
Я вздрогнул, пронзенный ее болью до глубины души и поцеловал кончики ее пальцев. Мой взгляд заблудился в лазурных лабиринтах, из которых не было выхода, и я навеки стал пленником этих глаз. Прозрачная слезинка скатилась по бледной щеке, я стер ее пальцем, пробуя на вкус. Соленая и настоящая.
Как и Дженни. Это не сон.
– Как ты… что ты… – растерянно бормочу я охрипшим со сна голосом, мучительно пытаясь вспомнить, что было вчера. Много алкоголя, непонятные личности и доступные девицы, которые, кажется не ушли. Окидываю взглядом полумрак спальни, сам не понимая до конца, что пытаюсь найти.
– Я прогнала твоих подружек. Пришлось их разбудить, – поясняет Дженни, правильно растолковав мое смущение.
– Мне жаль, что ты это видела, – произношу я. Джульетта касается ладонью моей колючей щеки.
– Мне нет, – ее голос звучит отрешенно. И так же выглядит ее потухший взгляд. – Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы надеяться увидеть здесь что-то другое.
– Я приму душ. Прости, что так….
– Ты не ждал меня. Тебе не за что извиняться. Иди. Ты не брился, наверное, несколько дней.
– Неделю, – признаюсь я. – Как ты вошла? – не могу удержаться от вопроса, – И что ты здесь делаешь?
– Не нужно задавать мне вопросов, Чонгук. Не сейчас, – голос ее ломается и, поворачиваясь на спину, она смотрит в потолок. А я на нее. Не могу поверить, что это не сон. Дженни действительно лежит в моей постели в белом брючном костюме, а ее туфли валяются рядом, на полу, среди пустых бутылок, опрокинутых бокалов. Подсохшие пятна от вина и пепел, предметы чужого нижнего белья.
Как она не сбежала, увидев все это? Резко вскакиваю с кровати и начинаю разгребать горы мусора, тревожно поглядывая на безучастную ко всему Дженни. Когда я заканчиваю, она уже спит. Я замираю на несколько минут над ней, глядя на опущенные ресницы, впалые скулы и нездоровую бледность. Случилось что-то ужасное, иначе бы она не приехала. Мне стыдно за то, что я безумно рад ее видеть, даже в таком разбитом состоянии, но это чувство сильнее меня. Касаюсь губами ее лба и ухожу в ванную комнату.
Отражение в зеркале не льстит мне, даже пугает. Боже, что это за чудовище со щетиной и подглазинами? Вчерашняя звезда, кумир малолетних идиоток, плейбой… смешно. Бреюсь, чищу зубы, залезаю в душевую кабинку под горячие струи, и постепенно начинаю приходить в себя. Упираюсь лбом в зеркальную прохладную стенку, позволяя воде течь по моему лицу и плечам. В голове полный хаос, виски скручивает похмельная боль, но не думаю о себе, не сейчас. Меня не покидает смешанное чувство нереальности и тревоги. Я понимаю, что должен помочь Дженни, что она приехала именно за этим.
Я слышу хлопок двери ванной комнаты сквозь журчание воды, и через всего несколько секунд чувствую женские руки на своей спине. Не робкие и нежные….
Она разворачивает меня к себе властным и требовательным движением, повергая меня в шок. Я до сих пор еще не могу осознать, что происходящее – не плод моего одурманенного алкоголем воображения. дженни толкает меня в стену и, поднимаясь на носочки, впивается в мои губы. Что мне остаётся делать? Я хочу поймать ее взгляд, но не выходит, ее глаза плотно закрыты, выражение лица такое решительное и сосредоточенное, словно она годами планировала то, что сейчас происходит.
– Все в порядке, Джен? – спрашиваю я, прерывая поцелуй. Черт, так сложно думать, когда ее совершенно голое тело впечатано в мое. Между нами нет никаких преград кроме ее опущенных ресниц.
Она кивает головой, как слепой котенок, тыкаясь губами в мое предплечье и снова тянется к губам, тонкие пальцы зарывается в мои волосы, взъерошивая их. Я жадно скольжу ладонями по ее спине и ниже, сминаю упругую задницу, прижимая к своей эрекции. Наши языки переплетаются, и я глухо стону в ее сладкий рот, снова поворачиваюсь вместе с ней на сто восемьдесят градусов. Теперь Дженни распластана по стене. Подхватываю за ягодицы, закидывая ее ноги на мои бедра. Хрипло выдыхаю, потираясь твердым членом о ее промежность. Черт, у меня голова идет кругом. Мысли бешено скачут одна за другой, прочь, прочь… Никаких больше сомнений. Она пришла сама, моя. Опускаю голову, обхватываю губами торчащий сосок, кусаю, лижу, посасываю. Мы кое-что с ней не закончили в прошлый раз. Я больше не буду правильным парнем. К черту сдержанность, нет терпения даже на прелюдию.
– Черт, крошка, скажи хоть что-нибудь… я с ума схожу, – срывающимся шепотом шепчу я ей в ухо. Ее пальцы впиваются в мои ягодицы, призывая к решительным действиям. Мне кажется, что она немного зажата, слишком напряжена, но ощущение улетучивается, когда я толкаюсь в ее тесное бархатистое лоно до полного погружения. Остается только безумный кайф и острое удовольствие, которое разливается по телу, вибрирует в каждой клетке. Дженни двигается, лаская мое тело своим, кусая мои губы. Я не понимаю, кто кого из нас трахает и мне, честно говоря, все равно, потому что мои ощущения настолько мощные, что временами я словно выключаюсь из процесса, но тело помнит, что нужно делать, чтобы пожар не потух. Наши мокрые тела скользят, скрипят, и шлёпаются друг от друга. Зеркала запотели. Я едва могу дышать, хватая воздух рваными глотками. Я впечатываю Дженни в стену, с каждым новым ударом приближаясь к обжигающему финишу. Иногда она всхлипывает, и я шепчу какие-то нелепые слова сожаления, жадно сминая ее губы.
– О, черт… – упираюсь лбом в зеркало за ее плечом, двигаясь еще интенсивнее, быстрее и глубже. Ее ладони на моих плечах расслаблены и безучастны, я слишком поздно это понимаю, в двух секундах от оргазма, который уже не остановить. Делая финальный резкий толчок, замираю, хрипло рыча от пронзительного острого удовольствия, скольжу пересохшими губами по ее щеке, утыкаюсь носом во влажные волосы, пытаясь отдышаться.
– Как же я скучал по тебе, Джен, – шепчу я, все еще крепко обнимая ее хрупкое, но такое сильное тело. Она отталкивает меня, приложив максимум усилий, и я, несмотря на свои сто килограмм мышечной массы и рост метр девяносто три, отлетаю в противоположную сторону, скользя ступнями по мокрому полу. Какого хрена?
– Как ты мог скучать по мне?
Я смотрю в высветленные непонятной мне яростью глаза Дженни сквозь пелену пара.
– Как ты мог скучать по мне, если меня у тебя никогда не было? Все ваши слова – полное дерьмо. Лучше заткнись и свали отсюда, – она срывается на крик, я делаю шаг в ее сторону, намереваясь прекратить истерику, причиной которой являюсь не я. Черт, она права… ее вообще со мной сейчас не было.
– Что ты делаешь, Джен? Зачем? – в моей груди разрастается дикая боль. Она использовала меня для каких-то своих дебильных целей. А я, как дурак повелся. Сжимая кулаки, с силой впечатываю их в зеркало по обе стороны от нее, сбивая костяшки пальцев в кровь. Маша вскрикивает от страха, сжимаясь и глядя на меня с ужасом.
– Я люблю тебя, дура. А ты опять играешь со мной, – хрипло говорю, превозмогая желание снова сжать ее в своих руках, растерзать, распять и заставить кричать свое имя. Что-то неуловимо меняется в выражении ее лица, когда Дженни, запрокинув голову, смотрит мне в глаза пронзительным взглядом, полным сожаления и боли. Не знаю, что с ней случилось, но это что-то ужасное, что-то, что сожгло ее изнутри и выжгло даже меня из ее сердца.
– Дженни….– нежно, с отчаяньем шепчу я, касаясь пальцами ее щеки. Она отрицательно качает головой, перехватывает мои руки, опуская их вниз, потом ее теплые ладошки обхватывают мое лицо, она тянет меня к себе, прижимаясь лбом к моему лбу.
– Прости меня, Чонгук. Мне это было нужно, чтобы почувствовать себя живой. Мне так жаль, извини, – шелестит ее голос едва слышно.
– Ты не почувствовала? – с замиранием сердца спрашиваю я.
– Нет… – качает головой, и я вижу слезы, стекающие по ее щекам. Я не думал, что боль бывает с кулаками. Я ощутил физический удар прямо в солнечное сплетение, когда я меньше всего ожидал его. Меня даже шатнуло в сторону, но я устоял.
– Уйди, пожалуйста… – твердо и в тоже время потерянно шепчет Дженни, не глядя на меня.
– Ты…– неуверенно начинаю я.
– Я ничего с собой не сделаю, Чонгук. Уйди.
Я ухожу, чувствуя себя разбитым и поверженным. Я мечтал получить ее много лет, но почему же у меня такое ощущения, что она далека от меня, как никогда раньше?
Чтобы не сойти с ума у меня два лекарства – алкоголь и бурная деятельность. Но я не могу снова выбрать первое, не сейчас, когда в моей ванной закрылась маленькая несчастная женщина, которую кто-то заставил очень сильно страдать, и я даже знаю, кто именно. Я понял сразу, стоило мне увидеть его. Как другие не замечали очевидного? Ким Тэхен – безжалостная машина для зарабатывания денег, но несомненно умеющий ослеплять, пускать пыль в глаза, но не мне. Я уверен, что он тоже возненавидел меня с первого взгляда, потому что я единственный видит, что он из себя представляет. И я единственный, кто никогда не пытается быть вежливым и милым с людьми, которые вызывают во мне лишь неприязнь. Дело даже не в ревности.
Я узнаю, что он сделал, а потом убью. Еще не знаю, как, но я сделаю это.
Дженни появляется не раньше, чем через час. Я к тому времени заканчиваю уборку в спальне, и уже вовсю занимаюсь грязной посудой на кухне.
– Я надела твою футболку, – смущенно произносит она, когда услышав шаги, я поворачиваюсь с мокрой тарелкой в руках. – И твои носки… Я не нашла подходящей обуви, а тут так грязно, что босиком ходить опасно.
Я медленно киваю, изучающе скользя по ней взглядом. Мне стоит вести себя, как обычно, в саркастически-легкомысленной манере, но это почти невыполнимая задача. Она неловко жмется к косяку, не осмеливаясь пройти внутрь. Моя футболка Дженни сильно велика и выглядит, как балахон, почти до колен, носки похожи гольфы, но мне не хочется шутить и улыбаться по этому поводу. Я смотрю на ее бледное лицо, сверкающие серебром высушенные волосы, на полотно сжатые губы. Куда ты спрятала мою принцессу? Верни мне ее. Верни нам нашу магию, наше безумное притяжение. Перестань смотреть на меня, словно я бездомный щенок, которого следует пожалеть.
– Я думала, у суперзвезд есть собственный штат прислуги, и они не занимаются мытьем полов и посуды собственноручно, – Дженни делает еще одну попытку вывести меня из зачарованного состояния. Пена капает с тарелки на пол на мои домашние светлые брюки. Я не отвечаю, отворачиваясь к мойке, и продолжаю свое занятие.
– Если ты не в курсе, то я с некоторого времени из лиги суперзвезд перешел в лигу аутсайдеров. Все киностудии и режиссеры внесли меня в черный список, а мой агент выставил мне счёт на пол миллиона и свалил, – сухо сообщаю я.
– Прости, я не знала, – ее голос звучит ближе. Она все-таки вошла. Осмелилась. Каждая мышца в моем теле напрягается, когда я чувствую, насколько она близко. Запах моего геля для душа щекочет ноздри.
– Ты бы знала, если бы читала мои письма. Если бы просто интересовалась моей жизнью. Все таблоиды кричали мое имя последние месяцы. А ты не знала. Великолепно, Джен.
– Извини, – прикосновение ее ладоней к спине заставляет меня практически подпрыгнуть. Словно ожог. Словно сквозь хребет она пробралась своими пальцами и сжала мое сердце. Безжалостная девочка.
– Если снова собираешься трахнуть мой мозг, сразу говорю – не прокатит.
– Тебе же понравилось, Чонгук.
Она забирается ладонями под мою футболку, прижимаясь сзади своим упругим телом, которое пахнет мной. Но оно не мое…
– Дженни, прекрати, – решительно отрываю ее от себя. Закрываю воду, и, поворачиваясь, нахожу ее сидящей на стуле и листающей недельную газету.
Наверное, я готов бы вечность – вот так смотреть на нее, в моей футболке, на моей кухне, листающей газету со статьями обо мне. Даже если в этих статьях одна грязь.
Вытираю руки и сажусь напротив. Она поднимает на меня фиалковый взгляд, улыбается одними губами. Не могу удержаться и улыбаюсь в ответ.
– Что будем делать? – спрашивает Дженни, отодвигая газету в сторону. – Секса ты не хочешь. Есть у тебя нечего. Придется идти гулять.
Меня бросает в жар от ее слов.
– Кто сказал, что я не хочу? – возмущенно спрашиваю я. – Но позавтракать тебе нужно. Тебя кормили в самолете?
– Конечно. Но это было… – она смотрит на настенные часы. – Часов десять назад, – И давай вызови бригаду поломоек, я не хочу ночевать в такой грязи.
– У меня нет денег, Джен, – ухмыляясь, признаюсь я.
– Совсем? – недоверчиво спрашивает она.
– Совсем, – подтверждаю я с тяжелым вздохом.
– Значит, все, что тут пишут, правда? – она кивает на газету.
– Да, частично, – признаюсь я.
– Ты промотал гонорар за фильм за какие-то несколько месяцев?
– Так получилось, – пожимаю плечами, доставая сигарету из пачки на столе.
– Я заплачу. Я могу дать тебе денег, если у тебя проблемы, – предлагает Дженни. И я уверен, что она делает это искренне и от души. Но в нашей семье есть принципы, о которых я не забыл.
– Я не возьму, – категорично отвечаю я.
– Тогда придется мыть полы самому.
– Я вымою.
– Не глупи, Чонгук. Звони в агентство по уборке. Сегодня я угощаю, а завтра ты пойдешь искать работу. Понял меня?
– Как скажешь, – с глупой улыбкой киваю я. Я соглашаюсь и выполняю ее пожелание. Звоню в долбанное агентство.
Мыть полы во всем доме самому совсем не хочется, если честно….
Она выбирает мне одежду, перекидав на пол половину гардероба.
– Чонгук, тебе сколько лет? Когда ты перестанешь одеваться, как подросток во время стадии отрицания? – возмущенно восклицает она, вытаскивая футболку с прорезями на спине и животе. – Любишь демонстрировать кубики, извращенец? Так одевались стриптизеры в клубе, в котором я работала.
– Ты работала в клубе? – у меня глаза лезут на лоб, когда она отвечает.
– Да, гоу-гоу. Не могла поступить в ВУЗ, пришлось подрабатывать тем, что умела.
– Не могу поверить… Ты же балерина.
– Нет, и уже давно. Мое сердце не переназначено для подобных нагрузок. Вот эта подойдет, – Дженни бросает в меня белую футболку с эмблемой клуба каскадеров, в котором я работал когда-то…. «Тайгерс». Нервно сглатываю. Футболка напоминает мне о Джоше Каперски и всех сложных событиях, которые произошли в моей жизни в последнее время. И тут меня осеняет…
– Если ты не читала моих писем, то откуда ты знала, что не застанешь в моем доме Лису? – спрашиваю я, подозрительно сощурив глаза. Дженни пожимает плечами, и моя футболка сползает вниз, практически обнажая правую грудь. Я отвожу глаза, чувствуя напряжение в паху. Ну уж нет. Больше она меня не получит.
– Я застала двух других девиц, и мне пришлось дать им денег, чтобы они свалили, – Дженни невинно улыбается. – Как ты докатился до такой жизни? Хотя не отвечай. Давай проживем этот день без вопросов. Словно нам снова шестнадцать.
– Это будет сложно, Джен, – исподлобья глядя на нее, говорю я. Идея занимательная, но я понимаю, что она просто ищет способ убежать от самой себя. Мне известно, какими последствиями это чревато. Вся моя жизнь – прямое тому подтверждение.
– Брось, Чонгук. Правила простые. Никаких личных вопросов. Никакого прошлого. Ты и я, и Лос-Анжелес.
– Звучит здорово, – киваю я.
– Мне нравятся эти джинсы, – вдыхает она, показывая на пару голубых джинсов. Я выразительно вскидываю брови.
– Джен, они узкие.
– Твоя задница невероятно-сексуальная, Чонгук. Порадуй меня отличным видом.
– А чем порадуешь меня ты?
– Ты сможешь выбрать свое вознаграждение, когда мы вернемся, – многообещающе произносит Дженни, глядя на меня.
– Ловлю на слове, – ухмыляюсь я, хотя на самом деле ни на что не надеюсь. Она улыбается и заигрывает со мной, но все это не настоящее. Я одеваюсь под ее задумчивым взглядом. Она снова не здесь и не со мной. Хочется крушить и бить все вокруг, но я улыбаюсь. Ради нее.
– Мне нужны большие очки и шляпа, если ты хочешь, чтобы я показал тебе Голливуд, театр Кодак, где вручают «Оскар», аллею славы и парк Студии Универсал. Беверли-Хилз, Родео-Драйв, стадион Колизей. Выбирай, куда хочешь попасть.
– А на твоем Harley-Davidson по побережью Тихого океана? – удивляет меня Дженни, выбирая совершенно другое направление для знакомства с Лос-Анжелесом. – Ты давно занимался сёрфингом в последний раз?
– Год назад, наверно, – пожимаю плечами, пытаясь припомнить, когда же это было. – Я с удовольствием. Идея отличная. Но сначала отведу тебя в Даунтаун, сейчас выходные и деловой центр города словно вымер. Мы там вряд ли встретим толпу фанатов или журналистов. Перекусим в Старбаксе и сразу на побережье. Как программа? Постой, нет не Старбакс, – осеняет меня, – Мы пойдем в Японский ресторан на крыше отеля Хилтон. Красные фонарики, вид на буддистский храм. Миниатюрные японки. Ты любишь японскую кухню?
– Обожаю, – кивает Дженни. – Только заедем по дороге в какой-нибудь магазин. Мне нужно купить джинсы и футболку. Я ничего не взяла из вещей.
– Сегодня я твой личный шофёр, принцесса, – улыбаюсь я.
Через час черный Harley-Davidson доставляет нас в самое сердце делового центра Лос-Анжелеса. Мы все-таки спрятали лица за большими темными очками на всякий случай, но опасения оказались беспочвенными. И хотя в выходные, когда офисы центра пустеют, на смену белым воротничкам приходят съёмочные группы, нам повезло, и я не встретил никого, кто бы меня узнал. Перед приездом в Даунтаун мы успели заскочить в бутик «Армани», где Дженни прикупила себе темно-синие узкие джинсы и свободную рубашку в черно-белую клетку, концы которой она завязала на талии. Шпильки сменила на удобные кроссы. Получилось прикольно. Мне нравилось наше отражение в зеркале примерочной кабинки. Она казалась хрупкой и такой трогательной на фоне моей рельефной фигуры с цветными татуировками на руках.
Я думал, будет сложно не говорить о наших жизнях, о том, что выпотрошило и изменило нас, но оказалось, что нет. Не обязательно обсуждать накопившиеся проблемы обиды и трагедии, оставшиеся за плечами или грядущие катастрофы. Мы жили мгновением, смеялись и радовались этому дню, отличной погоде, улыбающимся официантам, наслаждались вкусной едой и обществом друг друга. Мы говорили о чувствах, но только о наших… тех, что соединили нас двоих, не относясь к третьим лицам. О том, как это здорово просто быть рядом, спустя столько лет. Сидеть на крыше небоскреба, глядя друг другу в глаза и болтать о всякой чепухе, ощущая порывы тёплого ветра на лице. Наш собственный космос. Один на двоих. Дженни долго рассказывала о новостях нашей многочисленной семьи, о новом романе Наен с очередным непутёвым парнем, о выставке Ыну, которая принесла ему бешеный успех, о свадьбе Джихека и подруги Дженни по университету, о новых детях Намджуна, спортивных достижениях Джина и Лии, семейном счастье и благополучии в семейной жизни Ынби и Даби. Она много говорила о Юне и Ынхве, и из обрывков фраз и выражения ее глаз, когда она рассказывала о сестрах, я понял, что Дженни относилась к ним по-особенному трепетно. Хотя Юну она часто обвиняла во вредности, но все равно ощущалось, что они очень близки между собой. Как странно, что совсем недавно мама рассказывала мне совсем другие истории…. Стоп. Тушу сигарету в хрустальной пепельнице и внимательно смотрю на Дженни, которая болтая под столом ногой, с любопытством глядя по сторонам.
– Это мама сказала тебе, что Лиса больше не живет со мной? – спрашиваю я, пронзённый внезапным осознанием.
– Да, но я бы все равно приехала. Так вышло. Мне нужно было. Но ничего не говори сейчас. Я не знаю подробностей, и мы договорились, что сегодня не будем говорить о наших проблемах, – напоминает Дженни с тревожной улыбкой. И снова это стеклянное выжженное выражение в синих глазах.
– А Розэ? Я не могу не спросить….
Дженни понимающе кивает.
– С Розэ все хорошо. Я оставила ее с мамой. Если бы я могла вывести ее из страны, я бы это сделала. Мне без нее тяжело. Давай закроем тему, – просит она, отводя взгляд в сторону.
Я соглашаюсь, мы возвращаемся к беспечной болтовне, вспоминая смешные моменты из нашей жизни. Время летит незаметно для нас, и из Даунтаун мы выезжаем уже вечером. Конечно, ни о каком сёрфинге уже речи быть не может. Мы несёмся вдоль береговой линии, навстречу теплому ветру. Дженни обнимает меня за талию и визжит на крутых поворотах. Я счастлив просто потому, что она рядом. Я всегда мечтал показать ей океан, рассказать о том, как давно и неизлечимо влюблен в него. Бросив Harley-Davidson, мы бредем по пляжу босиком, держась за руки. Дженни завороженно наблюдает, как огромные волны набегают на берег, выбрасывая ракушки, камушки и водоросли, какие-то щепки, чтобы следующая волна слизала их обратно и все по кругу…. В сумерках океан кажется черным и зловещим. Если бы я был художником, то нарисовал бы ему глаза и хищный рот с огромным языком и зубами. А утром он улыбается, потягиваясь, как спящая красавица, распускающая со сна длинную косу. Днем играет с нами. Дразнится, как ребенок, капризничает. Эти перемены особенно заметны, когда работаешь на воде.
– Почему я так давно не приходил сюда с доской? – недоумеваю вслух. – Я думаю, что мне стоит вернуться в команду каскадеров. Без Каперски там все изменилось, но это единственное место, где меня примут, не упрекая в нестабильности и невменяемости. Кстати, ты так и не сказала, смотрела ли фильм.
– Нет, не смотрела, – отрицательно качает головой Джен. Волосы падают на ее лицо, скрывая от меня его выражение.
– Отлично, – качаю головой я, отпуская ее руку, и поворачиваюсь к океану. дженни садится на песок и тянет меня за собой.
– Извини, – обнимает меня и кладет голову на плечо. Так хорошо, что даже обижаться на нее нет сил. Зарываюсь носом в шелковистые волосы и вдыхаю их аромат. – Я просто боялась, Чонгук. Любое напоминание о тебе вносит сумятицу в мою жизнь.
– Без тебя у меня нет жизни, – вырывается неожиданное, но искреннее признание. – Нет, она есть. Но в ней ничего нет. Не знаю, как еще выразить то, что чувствую.
– Я понимаю, – с коротким кивком отвечает Дженни. – Я чувствовала то же самое. Тебе нужно попробовать впустить кого-то в свою жизнь. Кого-то нормального, Чонгук.
– Значит, ты уедешь? – я поднимаю голову и смотрю на нее.
– Ты же знаешь, что я не могу остаться, – она проводит кончиками пальцев по моим губам, линии скул, гладит волосы.
– Я могу поехать с тобой, – шепчу я, и она снова кладёт свои пальцы на мои губы, призывая к молчанию. Ее глаза излучают свет, впервые за сегодняшний день.
– Это невозможно, – качая головой, говорит Дженни. Шум прибоя уносит ее слова, но они всегда будут звучать во мне. Невозможно. Как кинжал в грудь. По самую рукоятку. – Твой дом здесь. Я не знаю, как так вышло, но ты действительно принадлежишь этому безумному городу. Вы обрели друг друга, и вернуть тебя в пыльную Сеул было бы кощунством. Океан, свобода. Слава. У тебя все будет хорошо. Я уверена в этом, Чонгук. Попробуй захотеть жить. Это главное, что толкает нас вперед. Желание жить. Без него все бесполезно.
– Я тебя люблю, Джен. Мне ничего не нужно без тебя.
– Я тоже тебя люблю Чонгук, – мягко говорит она, глядя мне в глаза, в которых я тону, как мальчишка. – И всегда буду любить. С четырёх лет и до смерти. Но мы что-то сделали не так, и уже ничего не сложится. Слишком большой разбег.
– Мы могли бы попробовать. Попытаться, Джен, чтобы потом никогда не жалеть, что мы не сделали этого, – обхватывая ладонями ее лицо, я нежно касаюсь ее губ своими, согреваю своим дыханием, позволяя понять, что я могу быть другим с ней. Любым, каким она захочет. Может, это самообман, иллюзия, но мечты для того и нужны, чтобы быть разбитыми кем-то.
Я не знаю, сколько мы сидим так. Океан ревет, ветер швыряет в нас крупинки песка, а мы ничего не замечаем, целуясь, как подростки, словно нашли машину времени и вернулись в прошлое. Хотя тогда я был смелее, потому что был … дураком.
По дороге назад мы заезжаем в придорожное кафе, покупаем готовую еду и возвращаемся в мой отмытый клининговой компанией дом.
Дженни снова переодевается в мою футболку, заплетает волосы в косу, что делает ее похожей на маленькую девочку. Мы поедаем пиццу, глядя мой фильм. Я не хотел, спорил и ругался, что мне не нужны одолжения, оправдывался и убеждал ее в том, что я полная бездарность, но она настояла. В итоге я заснул прямо на диване, измотанный счастливым, но морально непростым днем.
А утром я обнаружил ее на кухне за столом перед открытым ноутбуком.
– Доброе утро, ранняя пташка, – говорю я, подходя к ней и целуя в щеку.
Дженни смотрит на меня каким-то странным взглядом, выражение которого сложно так сразу разгадать.
– Я не ложилась, – признается она немного хриплым голосом. Я удивленно вскидываю брови.
– Что ты делала?
– Читала твои письма, – говорит Дженни и протягивая руку, обхватывает пальцами мою ладонь. Внутри меня что-то тревожно замирает, когда я понимаю, что вижу в ее глазах.
– Не нужно меня жалеть, Джен, – натянуто говорю я, заранее принимая защитную позицию.
– А я не вижу причин для жалости. Во всех своих проблемах ты виноват сам, – она качает головой, вставая напротив меня. Я хмуро, наблюдаю, как ее ладони ложатся на мои плечи, – Я просто поняла, что не имела права поступать с тобой так, как вчера…. Я извинилась, но тогда это прозвучало неискренне. Просто я многого не знала. Ты нуждался во мне, ждал меня, а я пришла и использовала тебя, чтобы заткнуть собственную боль. Мне, правда, очень стыдно. Прости меня, Чонгук. Если бы это был кто-то другой, лучше бы это был кто-то другой… – выдохнула она с раскаяньем.
Я резко хватаю ее за талию и встряхиваю, как глупую куклу.
– Слава Богу, что это оказался я, Джен, – яростно выговариваю я. – Ты совсем уже спятила? Какой еще другой? Я убью тебя за такие мысли. И я не злюсь. Но ты щелкнула меня по носу. Переживу, не маленький.
– Прости. Давай это исправим, – произносит Дженни.
Ее ладони спускаются с моих плеч на грудь, скользят вдоль линии пресса, любовно оглаживая рельеф.
– Не думаю, что это хорошая идея, Джен, – хрипло говорю я, мгновенно реагируя на ее почти невинные прикосновения.