❌Юнги и Гук❌
«Знаешь, Юнги, я никогда не умел писать письма, выражать свои мысли на бумаге. Это было чертовски сложно для меня, ведь я попросту не мог описать всё это. Особенно, если волновался. Тогда мои руки начинали дрожать, я не был в состоянии удержать ручку, буквы извивались, прыгали по строкам. Но сейчас я пишу всё это…» - горстка пепла падает на бумагу, заставляя Чонгука нахмурить брови, смахнуть ей рукой на пол, а после сделать ещё одну затяжку, которая оставалась горечью на языке. Её нельзя было назвать приятной, мерзкой. Скорее пробуждающей, заставляющей вернуться к реальности, либо же отпустить ей, отключаясь на несколько минут. - «Я и сейчас не могу подобрать нужные».
Чонгук откидывается на спинку стула, забирается на него с ногами, устраиваясь поудобнее, притягивает колени к груди. Внутри звенящая пустота. Такая оглушительная. На месте сердца открытая рана, что совершенно не хочет заживать, кровоточа вновь и вновь. На душе множество трещин, гноящихся порезов, уродливых шрамов. Они извиваются по телу незаметными линиями, очерчивая каждый его изгиб.
«Я буквально считал дни, находясь рядом с тобой. Видя твою улыбку. Тебя по утрам. Это было подобно саму лучшему подарку. Время, проведённое с тобой, таковым и было. Интересно, когда всё пошло не так?» - рука дрогнула, отчего последнее слово получилось неровным, таким кривым. - «когда мы перестали замечать друг друга? Стали сожителями. Просто… знакомыми? Мы ели вместе, спали в одной кровати и просыпались по утрам. С одной стороны, все было так же, как и раньше. Все, кроме твоих глаз, Юнги. Того, что в них отражалось. Раньше там плескался океан заботы и любви. Такой яркий, нежно-голубой, переливающийся, цвета морской волны. Прекрасный и неизведанный. Но сейчас. Сейчас я не вижу там ничего, кроме.. отчуждения? Ты будто заперся в себе, какой-то отдельной комнате. Закрылся на ключ и выкинул его. И я никак не могу пробиться к тебе».
Чонгук сжимает челюсти, опуская взгляд, кидает ручку на стол, отчего та прокатывается на несколько метров вперёд, а после падает на пол. Он обнимает колени, кладёт на них голову, чувствуя стремительно появляющийся в горле ком. Он был колючим, впивающимся в гортань. Не позволяющим нормально дышать, сгорая из-за столь сильной, практически невыносимой боли.
Но Чон дышал.
Дышал через раз.
Он дышал, понимая, что слез больше не осталось. Он их выплакал в первую неделю. Наверное, их хватило бы для создания ещё одного океана.
Но надо было дописать. Даже через силу, сжимая челюсти, кусая губы, сдирая с них кожу, заставляя кровоточить. Впаиваясь ногтями во внутреннюю сторону ладони, прикусывая щеку изнутри, поджимая пальцы на ногах.
Казалось, словно парень выворачивался наизнанку. Будто бы у него ломались кости, рвались мышцы и сухожилия. В комнате стоял неслышимый хруст, крик, срывающейся с искусанных губ. Изорванная, израненная, изрезанная душа была наружу. Во всей её отвратительной красе.
Он ломался все сильнее и сильнее с каждой секундой. Надлом за надломом. Тихий хруст и его беззвучный крик, исчезающий в тишине комнаты, которую изредка нарушал шум за окном из-за проезжающей машины.
Сейчас они живут раздельно. Старший прикрывается тем, что ему надо писать диплом, что «он не хочет тревожить Чонгука», что «тот будет просыпаться из-за шума». Но Чон осознаёт слишком четко, этот факт выжжен на его подкорке клеймом, которое никогда не перестанет болеть, Юнги его избегает.
Пальцы мелко дрожат, когда парень берет ручку, валяющуюся на столе неподалёку, в руку, сжимает так сильно, что невольно боится, будто бы может сломать, а после дописывает несколько простых фраз: «спасибо. Я люблю тебя».
Два предложения. Так мало, но в то же время так чертовски много. Чон не понимает, как у него вообще хватило сил на это. Как он смог написать все эти слова, построить из них предложения. Это казалось чем-то «из ряда вон». Но с другой стороны он осознавал, что потратил на этот текст, такой маленький и незначительный, все свои силы. Его внутренние резервуары опустошены. В них не осталось ни капли сил. Эмоций. Ощущение, будто бы осталась лишь оболочка, а все чувства замерли, потерялись в прошлом, когда он сидел на диване, обнимая Мина.
Они остались во времени, когда у них все было хорошо.
Во времени, которое он будет хранить в памяти до скончания веков.
~•~
У Чонгука были ключи от этой квартиры. Но он никогда сюда не приходил. Попросту не мог себя заставить. Это была такая запретная территория, на которую он самостоятельно запретил себе вход. Ограничил доступ. Но сейчас, стоя напротив двери, вставляя в замочную скважину ключ, чонгуковы пальцы сжимали конверт, не боясь его помять. А какая разница? Ничего из-за этого не изменится.
Дверь открывается с тихим, едва слышимым скрипом. В квартире царит тишина. Лишь прислушавшись можно услышать ровное юнгиево дыхание, а если пройти немного вглубь, то тихое сопение.
В чонгуковой голове фейерверком появляются образы: вот Юнги спит на диване после ночной смены в баре, вот он завалился в кресле, уснув с книгой на коленях. И Чон все ещё помнит её название: «гиперион» Дэна Симмонса. Оно было подобно клейму на его душе. А строки глубоко засели в памяти. Так глубоко, что их нельзя будет оттуда вытащить. Как не пытайся. Это невозможно. Сам минов образ был подобен сладкому наваждению, но в то же время самой страшной, большой галлюцинации, которая вцепилась в сознание, не желая уходить.
Парень шагает тихо, аккуратно переступая порог, не забыв прикрыть входную деверь. Все здесь кричит о том, кто хозяин. На полу валяются тетради с нотами, множество учебников, ручки и карандаши, скомканная бумага. «Творческий беспорядок». Так называл это Юн. Он не мог заниматься в абсолютном порядке, когда все лежит на столе в ровных стопках, «на своих законных местах», разложенное и протертое от пыли. Ему надо было лечь на пол, поставить несколько сотен тысяч кружек с чаем или кофе, разложить вокруг учебники и тетради, подготовить ноутбук. И только так, лёжа на мягком ковре, он мог заниматься.
Чонгук подходит к кровати бесшумно, аккуратно садится на ее край, а после кладёт письмо на тумбочку у изголовья. Мин спит, уткнувшись носом в тёплое одеяло. Такое большое, зимнее. Совершенно неподходящее для весны. Его волосы растрёпанные, темные корни отросли. Но из-за этого он становится таким очаровательным, что сердце пропускает удар. Таким красивым. Неземным. Ужасно далеким.
Длинные чонгуковы пальцы касаются юнгиевой щеки. Прикосновение невесомое, едва ощутимое. Но для Чона этого достаточно.
Последний раз.
Он может позволить себе слабость.
«Я люблю тебя», - тонет в абсолютной тишине комнаты.