тихий вечер
Холл общежития
Тусклые лампы в коридоре освещали насторожённые лица девушек, спешащих по комнатам, и строгие взгляды вахтёрок. Но главное — мир остановился у двери № 203, где стояли Минхо и Джисон. Их лица были серьёзны и напряжены.
—он...—начал Минхо, голос дрожал—...он больше не живёт
Джисон пытался вступить, но слова застревали в горле. Вместо этого он кивнул, тяжело выдохнул, словно подтверждая невиданную всем правду.
Это было как взрыв тишины: сначала невозможно поверить, потом — сразу всё меняется и рушится.
Феликс входит
Повернувшись с кофе в руках после прогулки, Феликс увидел двоих своих друзей. Увидел и понял.
—Минхо... Джисон?—его голос дрогнул—что...что с... Хёнджином?
Минхо отвернулся, глубоко вздохнул.
—он... умер—с трудом выговорил он—сегодня ночью. В комнате
Слова слиплись в единый удар в сердце Феликса. Он не успел даже подумать — ступил внутрь, взглянув на них растерянно.
—вы пошутили?—сначала спросил он, будто проверял, не сон ли это
—нет, друг—тихо сказал Джисон—мы не будем обманывать тебя. Это правда
Прыжок в реальность
Феликс отшатнулся, как от удара. В его глазах — дикий страх, ступор, молчание.
—как... Почему?—слова звучали беззвучно, как эхо в огромном пустом зале
Минхо сжал плечи.
—причины были... не важны. Всё... случилось ночью. Я был первым, кто вошёл... Я услышал. Я не знал, что делать и вызвал скорую
Феликс поднял руку и показал на себя:
—я... сейчас...
Он побрёл в сторону комнаты — хотел увидеть. Ощутить. Понять. Но земля ушла из-под ног.
Через мгновение времени
Позже он уже стоял у двери комнаты № 203. Минхо держал его за плечо. Джисон принес фотографию — Хёнджин смеётся на ней вместе с ними. Последнее фото их осенней прогулки в парке.
Когда Феликс вернулся в комнату позже, он увидел надпись, сделанную мелом на доске:
«Люблю тебя. Будь счастлив. — Х»
Он скрыл лицо ладонью, срезая дыхание, будто глубоко погружая часть себя внутрь.
Минхо и Джисон остались рядом, молча. Каждый шаг теперь звучал эхом покинутого субъекта — Хёнджина.
Феликс не знал, что делать — он не мог поверить, а уже не мог сомневаться.
Феликс толкнул дверь комнаты Хенджина, но комната встретила его тишиной — такой знакомой, но теперь воспринятой как простор пустоты. Кровать была заправлена, книги — разложены, как будто никто и не жил здесь. Воздух — сухой, без запаха Хенджина. Кружка не допитого чая стола на столе, фланелевая рубашка лежала на кровати, пледа, что он всегда случайно оставлял в углу.
Его сердце сжалось, а легкие будто запломбировали. Комната будто проглотила его и то пустое место, где каждое их дыхание еще вчера было совместным.
Он подошел к столу, напротив окна, где всегда лежали его вещи. Открыл ящик стола — и нашел — дневник. Тот самый, о котором Хенджин говорил однажды, смеясь: «Не читай, там мои глупости». Сглотнув комок в горле, Феликс открыл первую страницу. Управленный трепетом пальцев, он начал читать.
Почему я молчал о болезни
<Я не рассказывал тебе правду потому, что боялся. Боялся, что ты посмотришь на меня иначе — не как на того, кого любишь, а как на того, кого надо жалеть. Я видел, как ты справлялся с моим отстранением: ты плакал, но остался. Но если я скажу — ты станешь не просто рядом. Ты станешь рядом с болью. Я не хотел, чтобы твое счастье стало моей тенью>
Каждое слово била в Феликса, словно нож. Он чувствовал, как горло перекроилось. За чтением слезилось, и он вынужден был сделать паузу, смахнув дрожащей рукой.
Почему я написал то сообщение
<Я написал тебе сообщение о том, что у меня другие чувства потому, что думал — так мне будет легче отпустить тебя заранее. Я хотел, чтобы ты поверил — я просто уехал, не потому что умираю, а потому что я... не любил тебя достаточно. Это ложь. Но я думал, что ложь — лучше, чем правда, которая сломала бы нас обоих>
Феликс почти кричал — слова разбивали его изнутри. Рука дрожала, он боялся, что упадет.
Я любил тебя больше всего
<Я любил тебя так сильно, что мне было страшнее всего потерять не тебя, а ту веру в меня, которая была в твоих глазах. Я не хотел, чтобы ты видел мертвый свет в моих глазах, прежде чем я умру>
Феликс закрывает дневник, в его груди всё еще бой. Он садится на стул, перед лицом остаётся белая стена. Словно предательская пустота отражает — весь его мир исчез.
Глоток воздуха оказался слишком громким в тишине. Скрип стула под его телом звучит как удар колокола. Пыль на столе напоминает о днях, которые прошли без Хенджина. Его собственное дыхание обрывистое и острое, — словно никто другой не принадлежит этой комнате.
Феликс чувствует: сердце стало легче от признания, но обрелось новым — пустота.
Он гладит обложку дневника — его кожа пропитана порывом любви, другого времени. Он чувствует, как вершится судебная развязка: история, любви, которая не умела сказать «прости».
Феликс встает. Медленно, будто пробираясь по плитам в тумане. Он закрывает дневник и аккуратно кладет на стол.
Остановив глаза на кровати — он понимает, что воспоминания теперь — всё, что у него осталось. И каждый из них — как пульс. И каждый — боль и радость одновременно.
Феликс смотрит на дверь — комнату, из которой Хенджина больше нет. Ему одиноко. Его губы дрожат, слёзы течёт не катят, но он так глубоко ощущает свою боль, что она стала частью его.
Он касается дневника, как реликвии, и шепчет тише всего:
«Я люблю тебя. Я всегда буду любить.»
Эта комната — святилище их истории. И это — последний шанс сохранить его. В сердца. В воспоминания. В свет, который был — и свет, который никогда не погаснет.