Глава 3.
Чёрная "Волга" мягко покачивалась на разбитой казанской дороге. За окном мелькали серые хрущёвки, облепленные спутниковыми тарелками, а в салоне пахло кожей, табаком и чем-то металлическим — возможно, оружием.
Папа крутил баранку крупными руками, на мизинце левой мелькнул перстень с тёмным камнем. Я вдруг осознала, что никогда не задумывалась, откуда в нашем доме ковры ручной работы, дефицитные джинсы и та самая шоколадка «Алёнка», которая в 1989-м была на вес золота.
— Сашунь... — он редко называл меня так, только в самые важные моменты. — Ты уже девочка взрослая...
Глаза его были прикованы к дороге, но я видела, как напряглись его пальцы на руле.
— Мы с мамой решили развестись.
Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом бензина.
— И тебе придётся выбрать, с кем остаться.
Я стиснула пальцы на коленях, чувствуя, как под ногтями проступает холодный пот.
— Но прежде чем ты решишь... — он резко свернул в промзону, где ржавые гаражи соседствовали с новенькими складами. — Я должен показать тебе, чем занимаюсь.
Машина остановилась перед неприметным ангаром. Двое крепких мужчин в спортивных костюмах бросили окурки и выпрямились при нашем приближении.
— Босс... — кивнули они вразнобой.
Папа усмехнулся — тот самый нервный смешок, который я слышала, когда он врал маме про «гаражные дела».
— Доченька, твой папка... ну, немного бандит.
Он вышел, хлопнув дверцей, и я последовала за ним, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Ангар оказался полон жизни.
На столах громоздились ящики с импортной техникой — видеомагнитофоны, плееры, кассеты. В углу девушка с карандашом за ухом считала пачки денег, а у дальней стены мужик в тельняшке разгружал ящик с...
— Это "Сникерсы"? — я невольно потянулась к шоколадкам.
— Ага, — папа подбросил одну в воздух и поймал. — Настоящие. Из Штатов.
Он провёл меня дальше, мимо стеллажей с джинсами "Монтана", коробок французской косметики, ящиков с "Pepsi".
— Видишь ли, доча, — он остановился у огромной карты СССР с флажками. — Страна разваливается. А людям хочется жить... Нормально.
Я вдруг поняла:
— Ты... спекулянт?
Он рассмеялся, обнажив золотой зуб.
— Нет, Сашенька. Я — бизнесмен.
Потом достал из сейфа пачку денег с Лениным и протянул мне.
— Это твои балетные конкурсы. Твои пуанты из Парижа. Мамина "Волга".
Я молчала, переваривая.
— Теперь выбор за тобой, — он потрепал меня по плечу. — Или мамины идеалы... или моя правда.
За окном ангара завыла милицейская сирена.
— Не бойся, — папа спокойно закурил. — Наши.
И тогда я осознала главное: он никогда не боялся. Ни маминых истерик, ни системы, ни даже этого нового, дикого мира.
— Пап... — я сжала деньги в руке. — А если я выберу тебя...
Он прервал меня, обняв так крепко, что захрустели рёбра:
— Тогда научишься не просто танцевать. А выживать.
И в его глазах я прочла то, чего не было в маминых — безусловную любовь. Даже если я вешу на три килограмма больше. Даже если не стану примой. Даже если...
Я стояла посреди этого хаоса — тоненькая, в своем светлом платьице и шубке, с аккуратно собранными в пучок волосами, которые мама так любила поправлять перед выходом. Мои руки, привыкшие к изящным балетным позициям, беспомощно повисли вдоль тела. Я чувствовала, как мои глаза — большие, наполненные детской наивностью — медленно обводили помещение, цепляясь за груды ящиков, за пачки денег на столе, за лица этих незнакомых мужчин, которые смотрели на меня с любопытством.
Я не принадлежала этому миру.
И в то же время... этот человек, стоящий рядом — мой папа. Тот самый, который носил меня на плечах, который прятал под подушку шоколадки, который защищал.
— Пап... — мой голос дрожал, звучал неестественно тонко в этом грубом пространстве. — Это же... криминал.
Последнее слово вырвалось шёпотом.
Он повернулся ко мне, и в его глазах — обычно таких тёплых — я увидела что-то новое. Твёрдость. Реальность.
— Сашенька, — он медленно присел на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, как когда я была маленькой. — Ты права. Это опасно.
Его большая рука, обычно такая ласковая, теперь казалась чужой — с потертостями, следами каких-то старых шрамов, о которых я никогда не задумывалась.
— Но в этом мире, доча, всё опасно.
Он кивнул в сторону окна, за которым маячили силуэты милиционеров, курящих рядом с их машиной.
— Твоя мама живёт в своём балетном мире, где главное — идеальная линия ноги. А я... — он вздохнул, — я живу здесь. Где главное — выжить.
Я сжала кулачки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Но... тебя могут посадить. Или... — я не могла договорить.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда меня успокаивала.
— Я осторожен. И у меня есть люди.
Один из "его людей" — здоровый детина с татуировкой на шее — вдруг неловко протянул мне банку "Pepsi".
— Держи, лебедь... — пробормотал он, явно не зная, как обращаться с такой хрупкой, дочкой босса.
Я машинально взяла банку, чувствуя, как холодный алюминий контрастирует с моей горячей от волнения кожей.
Папа встал, положил руку мне на голову.
— Я не заставляю тебя выбирать сейчас. Просто знай...
Он обвёл взглядом ангар, своих людей, этот его мир.
— Если ты останешься со мной — я научу тебя не бояться. Ничего.
Я посмотрела на него — своего большого, сильного папу, который вдруг стал другим. И поняла, что мамин мир балета, с его жёсткими правилами, больше не казался мне самым страшным местом на земле.
Но и этот мир...
Я сделала глоток "Pepsi". Сладкая, шипучая, запретная. Как и всё здесь.
— Я... я подумаю, — прошептала я.
И впервые в жизни почувствовала, что выбор — это не между "правильно" и "неправильно".
А между тем, кто ты есть...
И тем, кем можешь стать.
Папа повел меня дальше, заходя в свой кабинет, как я поняла.
Кабинет оказался неожиданно уютным. Кожаное кресло, массивный дубовый стол, на стене — карта города с цветными отметками. На подоконнике стоял кактус в глиняном горшке — смешной, неуместный в этом месте, но такой... знакомый.
Я присела на край кожаного дивана, ощущая, как холодная поверхность пробирается сквозь тонкую ткань платья. За окном кипела жизнь: где-то там, за линией горизонта, был балетный зал, зеркала, станок... Мама.
— Пап... — я подняла на него глаза. — А если я выберу тебя... я смогу заниматься балетом дальше?
Он задумался, разглядывая пепельницу на столе.
— Ты хочешь? — спросил он наконец.
Я не ожидала такого вопроса.
— Я... не знаю. Но это часть меня.
Он кивнул, достал из ящика стола пачку «Мальборо» и, не зажигая, покрутил сигарету между пальцев.
— Сашенька, если ты захочешь танцевать — будешь танцевать.
Он подошел к окну, спиной ко мне.
— Я найду тебе лучших педагогов. Куплю пуанты хоть из самой Франции. Построю зал, если надо.
Голос его был твердым, но в тоне сквозило что-то неуловимое — будто он сам не был уверен, правильно ли это.
— Но... — он обернулся, и в его взгляде читалась тревога. — Ты точно хочешь этого? Не потому что привыкла? Не потому что мама...
Я перевела взгляд на свои руки — пальцы сами сложились в первую позицию, будто отвечая за меня.
— Я не знаю, кто я без балета, — призналась я тихо.
Он тяжело вздохнул, подошел и опустился передо мной на колени. Его большие ладони закрыли мои хрупкие пальцы.
— Тогда давай так: ты попробуешь. Без мамы. Без криков. Без весов в ванной.
Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.
— Если через месяц ты проснешься и захочешь на тренировку — значит, это твое. Если нет...
Он развел руками.
— Я научу тебя стрелять из пистолета.
Я фыркнула, неожиданно для себя.
— Пап!
— Шучу, — он подмигнул. — Ну... почти.
Я посмотрела в окно, где над Казанью садилось солнце. Где-то там была моя старая жизнь — строгая, выверенная, болезненная.
А здесь...
Здесь был выбор.
— Я попробую, — сказала я.
И впервые за долгое время почувствовала, что дышу полной грудью.
***
Машина мягко покачивалась на ухабах, а я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые улицы — те самые, по которым я бежала в балетное училище каждое утро. Скоро их заменят другие: незнакомые, чужие.
Папа молчал, только пальцы его слегка постукивали по рулю в такт играющей по радио «Ласковому маю».
— Если ты выберешь меня, — он наконец нарушил тишину, — мы переедем в тот дом у озера. Помнишь, ты в прошлом году сказала, что там красиво?
Я кивнула, не отрываясь от окна. Помнила. Огромные окна, вид на воду, балкон, с которого можно наблюдать закаты.
— И школа там хорошая, — добавил он осторожно. — Не такая строгая, как твоя нынешняя.
Я представила себе: новый класс. Никто не знает, что я «та самая балерина из академии». Никто не шёпотом обсуждает мои синяки от пуантов. Можно будет даже... подружиться с кем нибудь.
— Пап... а у меня... появятся друзья? — голос мой прозвучал неуверенно, будто я произнесла что-то запретное.
Он резко свернул на нашу улицу и остановил машину. Повернулся ко мне — его лицо было серьезным.
— Сашенька, — он взял мою руку, — ты сможешь приглашать хоть весь класс. Устраивать вечеринки. Ходить в кино.
Его глаза вдруг стали грустными.
— Ты должна понять: у тебя впереди целая жизнь. И она не обязана быть такой, как у мамы.
Я посмотрела на наш дом — на окно кухни, где мы сегодня ели блины, на балкон, с которого мама кричала мне «выше ногу!».
Этот дом был полон боли.
Но он был и полон папы — его смеха на кухне, его объятий после особенно тяжелых дней, его попыток защитить меня.
— Я... я хочу попробовать, — прошептала я.
Он обнял меня, и я уткнулась носом в его кожаную куртку, пахнущую табаком и безопасностью.
— Тогда собирай вещи, доча. Завтра начинается новая жизнь.
И когда мы вошли в пустую квартиру, я впервые подумала, что пустота — это не страшно.
Это свобода.
***
Зайчики, напоминаю , что у меня есть тгк
Мне очень важно знать, ждете ли вы новую главу, понравилось ли вам. Так что в тгк можно все обсудить💋
Тгк: княжна🫶🏻
@knyazhnas
https://t.me/knyazhnas