- 12 -
– Скажи, дедушка, как там на небесах?
– Прекрасно. Я гуляю по пурпурно-черного цвета лугу и срываю звезды.
Она была из тех хладнокровных женщин, которыми дедушка пугал Пашку. Той, кто не знала жалости и не испытывала ни малейшего сострадания к осиротевшим детям. Настоящее чудовище, ломающее нашу хрупкую волю. Она курила пахучие сигары и просила нас убраться, если же мы закашливались от едкого дыма. Любое нарушение ее правил влекло за собой неминуемое наказание. Жестокое наказание. Полностью лишенная страха, она самостоятельно присвоила себе звание хозяйки. Она управлялась с нами, как с жалкими марионетками, решив, что имеет на это право. Она была послана нам в наказание за прошлые грехи. Она – двоюродная сестра дедушки Федора. Она – наш новый опекун.
Ранее я ничего о ней не слышала. Дедушка никогда не рассказывал про своих родственников, разве что упоминал Аркашку. К большому сожалению, Клавдия не имела ничего общего с добродушным братом дедушки. Я вот только не могла понять, что двигало ею, когда она согласилась свалить на свои «хрупкие» плечи столь тяжелый груз в виде двух болезненных подростков. Явно не сердоболие. Ее дети давно выросли, а значит, желание обзавестись семьей – тоже отпадало. Да и жилье у женщины было – она не упускала возможности похвалиться своим двухэтажным «дворцом» с окнами из красного дуба и крышей из высококачественного шифера. Что ж, покинуть такие комфортабельные условия было невероятной жертвой.
Клавдия переехала к нам в дом несколько дней назад, и уже успела освоиться. Причем, с завидной легкостью. Поначалу она показалась мне обычной женщиной с вызывающей прической и старомодным стилем. Ее выкрашенные хной рыжие волосы ослепляли глаза, а яркое одеяние походило на маскарадный костюм. В остальном, Клавдия была похожа на типичную сельчанку, лет так пятидесяти, потрепанная долголетней работой и, в целом – жизнью. Впрочем, о ее скверном характере нам предстояло узнать уже на третий день совместного проживания.
– Что вы делаете?! – изумилась я, когда все дедушкины вещи полетели на свалку.
Женщина развела внушительный костер, сотворив из нашего двора мусоросжигательный завод. Черный дым клубами поднимался в воздух, воняло гарью, отчего бедная Каштанка спряталась в своей будке.
– Освобождаю дом от хлама, – непринужденно пояснила Клавдия, поражаясь моей недогадливости. – Разве не видно?
Подскочив к ней, я вырвала из ее рук коробку, в ней остались лежать дедушкина рубашка и охотничий фотоальбом.
Выпрямившись в спине, женщина усмехнулась и подожгла сигару.
– Зачем тебе эти тряпки?
Меня окутала сильнейшая злость. Она даже не попыталась показаться виноватой.
— Это не тряпки. Это дедушкины вещи.
– Думаю, Федор в них больше не нуждается. Ведь, он умер, а значит, старое тряпьё ему больше ни к чему.
Мои внутренности скрутило.
Мне было пятнадцать, и я побаивалась открыто хамить взрослым.
Лапа. Хвост. Протухший глаз. Лучший друг твой – унитаз. Клюв. Ноздря. Кишки селедки. Диарею моей тетке. Ключ. Замок. Язык.
– Эти вещи нужны мне, – прорычала я, вернувшись в реальность.
Ее губы расплылись в улыбке, отчего лиловая помада разошлась на трещины.
– Хорошо, оставь себе. Но учти, все должно лежать на своих местах. Если вещи будут разбросаны, они сразу же отправятся на свалку. В доме должен быть идеальный порядок.
Я нахмурилась.
– Мы – не грязнули, глупый намек.
Нахальная дама дернула плечом.
– Как скажешь, – Клавдия нарочно выпустила струю дыма мне в лицо. Табачный дым смешался с запахом дешевой помады. – Я не позволю устраивать из нашего дома помойку.
Тогда она сказала: «нашего дома». Пройдет еще несколько недель и этот дом перестанет быть «нашим». Он станет только «ее». Ее собственностью. Однако, лишь на словах, потому что документально Клавдия не имела на него никакого права. Это пока что.
Совсем неудивительно, что эта женщина поладила с Соколовой. Эти злыдни быстро нашли общий язык. Как ядовитые змеи эти «пресмыкающееся» сплелись в один плотный клубок. Особенно Жанну устраивала ее система воспитания. Ох, как же ей нравилось наблюдать, как я целыми днями ношусь с ведрами, да швабрами. Мое мучение – мед на ее сердце.
После похорон дедушки, я ни с кем не общалась и не виделась. Не хотела. Часто держала комнатное окно закрытым, на случай если Семен изволит в него влезть. Для Нины меня всегда не оказывалось дома, так продолжалось несколько дней, отчего подруга опустила руки и перестала заходить. Сашу я тоже не видела. Двор Соколовых опустел, словно ребята никогда там и не жили. Что ж, пока я не желала видеться ни с одним из них.
В конце июля, наш дом стал походить солдатскую казарму. Кассеты, книги и журналы были составлены в аккуратные стопки, полы блестели, даже ныне желтоватые занавески снова стали белыми. И, все бы ничего, только вот это моя личная заслуга. Тетушка палец о палец не ударила, чтобы воссоздать этот порядок. Хотя нет. Палец она все же ударила – об стол, когда раздавала мне указания. Пора бы этой «указке» сломаться.
Это был жаркий день, и вместо того, чтобы загорать в огороде, тетушка приказала мне натаскать полную ванну воды, устроить стирку и сходить за молоком в соседнее село. Список был практически выполнен, но, когда я вернулась домой, двухлитровая банка выпала из моих рук.
Картину, которую мне пришлось увидеть, без сомнений можно назвать «живодерством». Извиваясь на коротком поводке, Каштанка пряталась от ударов палки. А вот зверским карателем была Клавдия.
– Прекратите! – заорала я и ринулась к собаке.
Рука женщины застыла в воздухе.
Клянусь Пашкиной ногой, если она посмеет ударить мою собаку еще раз, то эта палка окажется в ее квадратной заднице.
– Как вы посмели тронуть ее? – слезно возмущалась я. – Кто вам дал такое право?
– Твоя собака укусила меня! – едва справляясь с гневом, сказала она и продемонстрировала пару кровавых точек на щиколотке. – Я могу заразиться бешенством!
Фантики! Ты уже им болеешь!
Немного успокоившись, моя любимица спряталась будке. Она была очень напугана. Еще бы, такие меры воспитания к ней применялись впервые. Дедушка мог дать ей хорошего пендаля, но едва ли проеденные артритом кости могли совершить по–настоящему болевой удар.
В то время тетка продолжала наигранно подвывать:
– Еще чуть-чуть, и она бы меня без ноги оставила! Благо я ее на цепь посадила! Она могла меня сожрать!
– Этого не может быть, – возразила я. – Каштанка никогда не укусит человека, если ее не провоцировать. Она добрая и ласковая. Вы что–то сделали ей?
Красные глаза Клавдии поползли на лоб.
– Сделала? Да я лишь покормить ее хотела, а она вцепилась мне в ногу. Такие собаки должны сидеть на цепи. Они опасны для людей.
– Нет, она не опасна!
– У тебя вообще нет мозгов? И, видимо, сердца! Это чудовище может кинуться на твоего брата! Ты хочешь, чтобы меня посадили из–за этой бешенной псины?
– Каштанка никогда не тронет Пашу! – не сдавалась я.
Женщина задрала голову к небу и нервно выдохнула.
— Это бесполезно, – проворчала она себе под нос. – И за что мне это все?
Как бы эта мадам не старалась, роль мученицы она играла скверно.
– Что там у вас, Клава? – спросила Жанна Анатольевна, прилипнув лицом к забору.
А вот и ядовитая подмога!
– Пытаюсь объяснить нашей Злате, что в доме, где есть дети, нельзя держать агрессивных собак!
Эту территория охраняет лишь одна агрессивная псина, и это не Каштанка.
– Правильно! Я сама боюсь ее! В магазин хожу перебежками – вдруг, кинется? С этим нужно разобраться! У нас детвора по вечерам гуляет. Страшно за них. Ты видела ее зубы?
Мне стало дурно. И пусть я точно знала, что никому не позволю забрать у меня Каштанку, все равно опасалась за нее. За все годы своей жизни собака никогда не доставляла хлопот местным жителям. Никогда. Их страхи – полная бутафория.
– Найдем ей нового хозяина, – цинично заявила Клавдия и поспешила в дом.
– Нет! Нет! Этого не будет! – кричала я, но тетушка притворилась глухой. – Я не позволю, слышите?!
Я проклинала каждые ее шаг. Каждый вдох. Каждый рыжий волосок на ее голове.
Сельдерей. Отрыжка. Нос. Одолей тебя понос.
Август тоже был не радужным. На меня свалилась вся работа по дому, в то время как Клавдия распивала чаи с Соколовой, и читала бессмысленные журналы.
Я была привыкшей к труду, но уже к концу лета начала чувствовать себя вымотанной. К вечеру каждого дня, мне хватало сил только для того, чтобы доползти до кровати. А еще это постоянное чувство голода... Клавдию не заботило мое особое отношение к еде, поэтому готовила она так, как только ей вздумается. Словно Истринская ведьма, она сдабривала свою стряпню сильно–пахнущими приправами. Я задыхалась от чиха при одном лишь только запахе. Однако, Пашка был рад такому разнообразному рациону и, поэтому, особо не жаловался.
– Почему не жрешь? – интересовалась тетка, глядя, как в остывающую миску с крапивным супом падают мошки. – Крапива укрепит твои сосуды носа.
– Я не голодна.
– Класс! Тогда я доем! – радовался Паша и жадно заглатывал похлебку из насекомых.
– Неблагодарная, – раздувалась тетушка. – И как Федор терпел такое? Ну да ладно. Вся посуда на тебе. Хоть какой–то с тебя толк будет.
Претензии Клавдии стали чем–то привычным. В ее глазах я была невероятной лентяйкой, к тому же криворукой. Мои вещи, волосы, походка – все раздражало ее. Даже мои сандалики были не по душе этой заядлой «моднице».
Трудно подобрать нужных слов, чтобы объяснить, как она меня заколебала.
Это были последние дни лета и вместо того, чтобы подготавливаться к школе, я вычищала печь от сажи. На улице послышался горький плач, и я сразу же узнала голос младшего брата.
Выбежав во двор, я подлетела к калитке.
Возле ворот, на дороге столпилась детвора, окружив тетю Клаву и Пашку. Спустив с мальца штаны, она безжалостно лупила ребенка ракеткой для игры в бадминтон.
– Будешь знать, как воровать чужое! – приговаривала Клавдия, не жалея ребенка. – Зачем ты взял мои деньги?
Бесчувственные малыши хихикали над Пашкой, а тот в свою очередь заливался горестным плачем.
Просочившись сквозь толпу зевак, я встала между братом и ракеткой, а следом грубо оттолкнула женщину.
– Как ты смеешь, курва? – опешила она, и ее грузное тело покачнулось.
В этот момент, вся ее черная сущность перестала скрываться и полезла наружу. Что ж, мое проклятье сработало. Только вот дерьмецо сочилось через другое отверстие.
– Вы что, блохи, себе позволяете, а?! – заикалась она от злости.
– Только попробуй его тронуть, – прорычала я, вырвав из ее рук орудие порки.
Ребятишки сразу же замолкли, но не разошлись. Еще бы, такой скандал в разы интереснее летающего воланчика.
– Я пожалуюсь на Вас.
Клавдия прыснула от гнева.
– Да ради бога! Он украл мои деньги! Он заслужил! И вообще, не учи меня воспитывать детей!
Униженный малец натянул штаны.
– Я ничего не брал! – хныкал Паша, а у меня не было причин не верить брату.
Я перевела дыхание. Мне было трудно удержаться, чтобы не зарядить нахалке по ее наглой морде. Очень трудно.
– Он не вор. Он никогда не возьмет чужое. Федор воспитал его достойно.
Мои слова ее развеселили.
– Защищаешь его? А может это ты сделала? Своровала мои деньги, а из–за тебя попадает ему.
– Что? – изумилась я. – Полная чушь!
Клавдия запустила круглые пальцы в свои потные волосы. От злости, ее скулы, веки и ноздри плясали невропатический танец.
– Я обращусь в опеку, а там решат, куда тебя определить. В моем доме никогда не будет воровства. Будешь жить, с такими же, как и ты. С ворами и наркоманами.
Что?
– Закрой свой рот! – я не узнала собственный голос, но мне это понравилось. – Закрою свою вонючую пасть!
Меня остудила болевая пощечина.
– Не смей повышать на меня голос, курва!
С этого дня я возненавидела эту гадкую женщину. Ее съедала собственная злость. Она была не в себе. Что она такое несет? Воры? Наркоманы? Тогда я решила, что при первой же возможности обращусь к участковому с просьбой оградить нас от этого ужаса. Я была готова уехать в детский дом, дабы больше никогда с ней не встречаться.
Лежа на твердом матраса, я гладила Пашку по маленьким ягодицам. Даже через плотное трико, я чувствовала взбухшие полосы на нежном месте.
– Гадина, – выругалась я, прокручивая в голове недавнюю тетушкину выходку. – Сволочь. Тварь последняя. Свинья жирная. Ублюдина.
– Сука, – возмущаясь, добавил Паша, отчего получил легкого подзатыльника.
– Ай! Тебе одной что ли можно? – обиженно пробурчал он.
– Ты, конечно, прав, но больше никогда так не говори.
– Хорошо, – опечаленно выдохнул он и вывалил нижнюю губу. Так сильно, что можно было поставить на нее одну из моих глиняных фигурок.
Сильный ливень тарабанил по крыше. Погода была мрачная, как и наше настроение. Я крутила в руке мамин кулон, размышляя на тему несправедливости. Интересно, дедушка и родители видят, в какую ситуацию мы попали? Ведь если верить словам Нины, то они наблюдают за нами с небес.
– Как мы без тебя, дедушка?
– Ничего. Ты справишься. Все проходит...
– Вы не должны были бросать нас! – выкрикнула я в потолок, морщась от слез. – Вы оставили нас! Вы обещали быть всегда рядом, а вас нет с нами! Предатели!
Простынь затрещала в моих кулаках. Скулы заныли от боли. Из глаз покатились потоки соленной воды.
– Зось, ты чего? – Пашка поднял на меня испуганные глаза. – Совсем дура уже?
– Такая же, как и ты. Мы с тобой – одна кровь, дурилка. Значит, мы оба – дуры.
– Фигасе, ты выдала! Это у тебя кукушка поехала, я, ведь, на потолок не ругаюсь!
Пашка был прав, мои нервишки конкретно шалили. Я была готова ругаться на весь мир – так сильно меня завело.
– У тебя кровь, Злата. Прям так и течет из носа.
– Ну и пусть...
– Ты чего? Мозги вытекут. У Пети Галкина вытекли. Теперь, он тупой.
И не один он.
Рукавом пижамы я вытерла надоедливое кровотечение и закрыла глаза.
Я представляла себя на кладбище. У могилы родителей, и теперь уже дедушки. Мне не хватало уединения. Я мечтала о тишине и спокойствии. На кладбище я всегда чувствовала себя по–особенному. Легко.
– Зося, – тихо позвал меня Пашка и принялся ковыряться у меня в пупке, – а Клавдия тебя обманула. Она не кормила Каштанку. Она пнула ее, а та ее укусила. Я сам видел.
– Знаю, родной.
– Эх, – вздохнул он и продолжил терроризировать ямку на животе. – Бедная, бедная наша Каша.
Мои веки распахнулись, а брови нахмурились.
– Что еще за Каша?
– Я Каштанке новые имена придумал, – Пашка принялся загибать пальцы, а я закатила глаза. – Каша, Кашечка, Касюндра, Каска – танка, Какаштанка...
О, мой бог.
Вспомнив про Каштанку, я решила спуститься во двор и отпустить ее с поводка. Ливень только усиливался и мог затопить будку. Мне было плевать, что на это скажет Клавдия. Пусть хоть порвет рот от криков, больше она не посмеет нам указывать.
Тетушка мирно спала в своей комнате. А точнее, в комнате дедушки Федора. Одна лишь мысль, что она касается его подушки своими сальными волосами, выводила меня из себя и вызывала приступ гнева.
Натянув на голову продуктовую сумку, я проскочила к собачьей будке. Каштанка была освобождена. Собака благодарно облизала мои руки и запрыгнула на крыльцо – здесь, непогода была ей не страшна.
Я уже собиралась покинуть двор, как меня неожиданно окликнули:
– Златка! Постой, пожалуйста!
Обернувшись, я увидела Нину. Девочка стояла за калиткой, она морщилась от дождя и, кажется, плакала. Такая печальная. Уязвимая. Совсем на себя не похожа.
– Я так больше не могу, Златка! – надрывисто кричала она. –Я знаю, что ты не хочешь никого видеть, но мне не хватает тебя! Знаешь, как скучно одной шататься по деревне? Ни с кем не поговорить, не подурачиться...
Я проглотила тугой ком. Горло саднило. Мне стало совестно. А еще неловко – цветастая авоська на голове не придавала мне шарма.
– Хватит прятаться, а! Мне не нравиться эта игра! Я не знаю правил!
Я истерично вздохнула и сняла свою позорную шлюпу. Сумка в руках тяжелела, набираясь дождевой водой.
– Если хочешь, я буду всегда молчать! Ни словечка не скажу! Рот изолентой закрою и росто буду рядом! Пожалуйста, Златка...
Нина аккуратно открыла калитку и зашла во двор.
– Я тебе гороха молодого принесла, как ты любишь, – девочка полезла в карман, но ничего не достала. – Чертова дырень! Вечно я все теряю!
Я хохотнула, одновременно выпустив несколько слезинок.
– Ну, так что? Потерпишь меня последние летние денечки?
Она была настолько трогательной, что я не сдержалась. Я кинулась подруге на шею, и, наконец, почувствовала долгожданное облегчение. Какая же я была дура, когда отказалась от этого общения...
***
– Боже, она храпит пуще моей покойной бабки, царство ей небесное! – шептала Нина, проходя мимо комнаты со спящей Клавдией. – А у моей бабули, между прочим, был хронический гайморит. Но, эта женщина уделала ее, как дилетантку. Да нам дом сейчас на голову рухнет.
– Ничего, – тихонечко посмеивалась я, пытаясь беззвучно закрыть дверь. – У меня есть защита. Моя авоська оберегала военных от вражеских пуль. а тут всего лишь крыша.
– Ага. Еще скажи, что ее вместо парашюта использовали.
Мы незаметно забрались на второй этаж. Звуки дождя на улице приглушили скрип полов и старых лестничных досок.
– Ого, моряк, и ты здесь, – возрадовалась Нина, разглядев младшенького. – Я уже и забыла, как ты выглядишь. Ты подрос.
Пашка поднял свой указательный палец к потолку.
– Я – Матрос, а не моряк.
– А разве это не одно и то же?
Этот вопрос поставил его в тупик.
Отлично, теперь хоть будет время поболтать и поделиться всеми новостями, без опасения, что тебя будут постоянно перебивать. И если мои новости были не совсем радостными, то рассказ Нины поверг меня в полный ступор.
Оказывается, Саша Соколов и Вася Рыбин сдружились всем на зависть, что едва усваивалось в моем сознании. Никогда бы не подумала, что эти двое найдут общий язык, ведь, они совершенно разные. Или нет? И если Васю я знала с самого детства, то достаточно хорошо изучить Сашу так и не смогла. Попросту не успела.
По словам Нины, ребята создали что-то вроде банды – побрили головы наголо, обзавелись единомышленниками и назвались братством «V». Их остерегались и старались не попадаться им на глаза. Парни могли легко накостылять любому местному доходяге, за то, что он не поделился с ними деньгами или жалким бутербродом с колбасой. Даже девчонок обижали, обзывая их последними словами. Нине тоже досталось. Саша и Рыбин закидали ее оскорблениями относительно мальчуганского стиля. Благо у моей стальной подруги иммунитет на подобные колкости.
На мое удивление, братский союз был неполноценным. Семен отказался участвовать в этом беспределе и встал на сторону Нины, что тоже было крайне удивительно.
Разбои, постоянные драки, скверные ругательства и издевки продолжаются по сей день – пояснила Нина. А еще она сказала, что всегда считала Соколова старшего сознательным парнем, а оказалось, что у него с головой не все в порядке. Впрочем, в этом наши мысли сошлись.
Мы проболтали до полуночи. Нинка сдрейфила оставаться с ночевкой, поэтому, покидала она мой дом через знаменитое окно.
Пашка давно спал, а я пыталась переварить полученную информацию.
И если поведению Рыбина, его отца, Клавдии, даже Соколовой Жанне, я могла дать хоть какое-то объяснение, то на Саше мои мысли зашкаливали. Что вообще происходить с людьми? Все меньше и меньше в нас людского. Порой кажется, что скоро мы исчезнем как вид. Лет так через двадцать, тридцать. На Земле останутся только НЕ люди. Они будут переступать через умирающего щенка, боясь оторваться от своего... тетриса, будут воровать деньги у бедных стариков, а потом покупать на эти деньги ролики своим детям-инвалидам. НЕ люди будут смотреть на старинное дерево и представлять свой новый дом, будут осваивать профессию врача не для того, чтобы помогать умирающим, а для того, чтобы обогатиться. Будут делать громче свои радиоприемники, чтобы не слышать мольбы о помощи. Так оно будет? Нет, я не хочу так жить. Я хочу в Рай.