Коварная ложь

                           Глава 31
                            Эмери
Ничто не возбуждало меня сильнее, чем разговоры с Беном о Сизифе.
И этому ничто не в силах было помешать.
Ни голод.
Ни бедность.
Ни Вирджиния.
Ни папа.
Ни даже Нэш Прескотт.
Бен видел Сизифа как того, кто был наказан, но я знала, что Сизиф был умен.
Хитрец.
Стратег.
Вот мое мнение: Сизиф создал империю. Он был человеком, и тем не менее он повелевал ветрами. Он обманывал богов и богинь. Даже Смерть боялась его.
Сизиф хотел своего наказания, в противном случае он избежал бы и этого. Сизиф предпочел не делать этого, и каждый день он достигал высот, достичь которых не мог ни один другой смертный.Благодаря своему наказанию он стал вечной битвой моря, постоянным циклом приливов и отливов, круговоротом луны и солнца. Его наказание увековечило его. Поместило его в компанию богов и богинь. И дало ему силу бога.
Бен смотрел на это иначе, и как бы мне ни хотелось встряхнуть его и потребовать, чтобы он проснулся, я не могла сделать это. Я просмотрела наши сообщения, борясь с желанием выбежать под дождь, позволяя ему заглушить мои крики.
Бенкинерсофобия: Что ты думаешь о сожалении?
Дурга: Сожаление бесконечно. Вот почему жизнь – самое долгое наказание. Нет средства победить его. Ты просто учишься жить с ним.
Бенкинерсофобия: Как Сизиф, обреченный нести камень вечно.
Дурга: Он мог прекратить это, если бы захотел.
Бенкинерсофобия: Это не будет наказанием, если ты можешь выбрать, когда оно окончится.
Дурга: Это не наказание. Это испытание. Сизиф должен был доказать богам, что он достоин. Продолжая катить камень в гору, он обессмертил себя, никогда не прекращающийся цикл достижения вершин, которых не достигал ни один другой смертный, в месте, построенном богами для богов. Если он выдержит испытание и выровняет гору, откалывая от нее кусочек при каждом его восхождении, он снова обманет Зевса. В любом случае он победит.
Бенкинерсофобия: Так почему он выбрал катить камень вместо того, чтобы сровнять гору с землей?
Дурга: Иногда борьба важна. Борьба меняет людей сильнее, чем успех.
Последние два дня я провела, пытаясь объяснить это Бену, но это было бесполезно. Он решил осудить себя. Я не понимала почему и чувствовала себя бессильной помочь ему.
Я прикусила нижнюю губу, царапая ее зубами, просто чтобы почувствовать укус, желая, чтобы я смогла отвлечь его от его демонов. Я надеялась, что Бен считает меня своим спасением так же, как я считала его своим.
Дурга: Скажи, что бы ты сделал, если бы мы встретились в жизни?
Бенкинерсофобия: Ты меняешь тему.
Дурга: Я настолько очевидна?
Бенкинерсофобия: Ты совсем не очевидна. Но я хорошо понимаю тебя, Дурга, и часто.
Я бы купилась на это в любой день. Два гигантских крыла развернулись у меня в животе, захлопав, поднимаясь к груди. Это были не бабочки. Это были мощные волны цунами, поглощавшие меня всякий раз, когда я разговаривала с Беном.
«Он фантазия, Эмери. Однажды ты проснешься, а его не будет. Сохраняй дистанцию. Побереги свое сердце. Ничто не длится вечно».
Как всегда, мои предупреждения меня не остановили. Я напечатала ответ, надеясь, что я тоже фантазия Бена, принцесса-вин, которая дралась со своими демонами рядом с ним.
Дурга: Я люблю тебя.
Я уже говорила это раньше.
После того, как он уговорил меня успокоиться, когда я провалила выпускные экзамены.
Или когда на втором курсе меня выселили из моей квартиры и он предложил нарушить правила и помочь мне лично.
И в тот раз я едва не сдалась и не ответила на папину открытку, где он писал, что любит меня, скучает и всегда готов поболтать со мной. И, наверное, еще дюжину раз после этого.
Каждый раз это было по-разному.
На этот раз эти слова прозвучали как утешение. Мне нужно было, чтобы он знал, что он кому-то небезразличен, что рядом с ним кто-то есть и всегда кто-то будет. Потому что, в конце концов, это все, что нужно любому из нас. Кто-то, кто светит для нас, невзирая на погоду.
Бенкинерсофобия: Я не заслуживаю этого.
Дурга: Просто скажи мне, что бы ты сделал, если бы мы когда-нибудь встретились.
Бенкинерсофобия: Я бы сказал: «Привет, мне нравится твоя задница. Хочешь потрахаться?»
Дурга: Романтично.
Бенкинерсофобия: Я так и думал.
Дурга: Ты не знаешь, как я выгляжу. Может, тебе не понравится моя задница.
Бенкинерсофобия: Ты мне нравишься, значит, мне нравится твоя задница.
Я всегда улыбалась, общаясь с Беном. Я надеялась, что, где бы он ни был, он тоже улыбается.
Дурга: Ты слышал о масаи?
Бенкинерсофобия: Африка?
Дурга: Да. Около четырехсот лет назад у вождя масаи была дочь по имени Насериан. Она встречалась с сыном старейшины деревни, который в итоге разбил ее сердце.
Отец Насериан изгнал его. Когда он ушел, он забрал с собой своих престарелых родителей, сестру, братьев, теток и кузенов.
Дурга: Через месяц Насериан начала встречаться с другим мужчиной, который разбил ей сердце. Когда он был изгнан, он забрал с собой отца, мать, сестру, дядьев, и теток, и кузенов. Численность масаи начала сокращаться, они стали уязвимы.
Дурга: Понимаешь, к чему я веду?
Бенкинерсофобия: У масаи была чертова прорва родственников?
Дурга: Бен.
Бенкинерсофобия: Насериан любила отвисать с придурками?
Дурга: Бен.
Бенкинерсофобия: Масаи нужно отделить государство от дочери, как девяностолетним членам Конгресса нужна пенсия?
Дурга: БЕН.
Дурга: Прекрати.
Дурга: О боже. Ты невозможен.
Дурга: Мораль истории – когда ты действуешь из мести, страдают все вокруг.
Бенкинерсофобия: Я не говорю о мести. Я говорю о сожалении.
Дурга: Месть и сожаления вырезаны из одного материала. И то и другое заразно. И то и другое излечивается прощением и забвением. Я не хочу, чтобы ты страдал.
Бенкинерсофобия: Ты слишком уж переживаешь обо мне.
Дурга: Потому что мне не все равно.
Моя улыбка стала шире, пока я ждала ответа. Не потому, что я не думала, что Бен любит меня. Я знала, что любит, так же как знала, что заставляю его улыбаться и что настоящая причина, по которой мы отказывались нарушить правила и встретиться, не имела ничего общего с правилами.
Мы были кристаллами жеода.
Красивыми.
Прочными.
Блестящими.
Стойкими.
Обреченные жить, укрытые внутри уродливой скалы.
Мое беспокойство за Бена вынуждало меня давить сильнее, умоляя его увидеть себя таким, каким его видела я, но я не могла добиться этого, потому что даже жеоды могли разбиться вдребезги. Если мы разобьемся, я потеряю свой компас, свое убежище, свое святилище.
«Эгоистичная, эгоистичная Эмери. Расскажи мне, какой ты хороший человек».
Я шептала магические слова в пустое пространство офиса, пусть даже я знала, что магические слова не спасут меня от этого.
Бенкинерсофобия: Как масаи вообще выжили, если они всех изгнали?
Дурга: История вымышлена, но она доказывает мою точку зрения.
Бенкинерсофобия: Ты придумала для меня историю про масаи?
Дурга: Я знаю, ты смеешься. Прекрати осуждать себя.
Бенкинерсофобия: Дурга?
Дурга: Бен?
Бенкинерсофобия: Я тоже тебя люблю.
Мои щеки все еще горели, когда через десять минут в офис вошел Нэш. Он протянул пакет с дорогой едой из местного стейк-хауса. Все остальные ушли на традиционный вторничный обед с тако, так что в комнате царила тишина.
Он дал мне целых тридцать секунд на то, чтобы я взяла его, прежде чем опустить пакет на журнальный столик передо мной и уставиться на мои горящие щеки.
– Это лосось с лимонником и маленькими зелеными штучками, которые делает ма и от которых ты с ума сходишь.
– Это каперсы, Нэш, и их не делают. Их готовят. – Я постучала ненакрашенными ногтями по экрану телефона, дыша через рот, чтобы не чувствовать запах еды. Мой живот продолжал непрерывно урчать. – Откуда ты знаешь, что я люблю каперсы?
– Серьезно? Вы с папой дрались за них всякий раз, когда мама делала куриную пикату. – Нэш сел рядом со мной на диване, заняв изрядную его часть. Он подтащил пакет ближе к краю стола и вынул черный пластиковый контейнер с прозрачной крышкой. – Однажды ты перевернула целую тарелку, пытаясь стащить каперсы с тарелок папы и Рида. – Было похоже, что это счастливое воспоминание для него, от чего в моей груди стало неуютно, пусть даже я изо всех сил старалась игнорировать и его, и еду. – Кончилось тем, что мама стала класть каперсы в двой ном размере. Каждый раз, когда она готовила куриную пикату, казалось, будто ешь это зеленое дерьмо с курицей и макаронами.
Мой взгляд опустился, когда он снял крышку.
«Твою мать».
Неужели у меня текли слюнки?
– Бетти все еще готовит куриную пикату?
– Да. Раз в месяц.
Его слова вывели меня из его орбиты.
Из взъерошенных волос, заставлявших меня вспоминать слово «кафуне».
От полных губ, которые раскрывались каждый раз, когда он говорил.
Из его запаха, который мне нравилось красть.
– Ты видишься с ней раз в месяц? – Я запиналась, не вполне веря собственным словам. Это противоречило злодейскому архетипу Нэша, который я создала у себя в голове. Тот, который защищал меня от навязчивых привязанностей и напоминал мне, что это не тот парень, который отдавал мне ланч и поддерживал меня после инцидента с Эйблом.
Нэш проткнул лосося вилкой, в этот же момент мой желудок громко заурчал.
– Я вижу ее практически каждые выходные. – Он помахал лососем у меня перед лицом, демонстрируя безупречную среднюю прожарку. – Я съем это, если ты не съешь, а твой желудок, кажется, чертовски зол на тебя.
Я проигнорировала еду, цепляясь за кусочек своего прошлого, который оставался незапятнанным.
– Как выглядит Бетти? Он сунул вилку в рот.
– Сильной.
– В смысле?
– Это значит, она ест и улыбается, когда я смотрю.
– А когда ты не смотришь?
– Смотрит туда, где должен был быть папа, и из глаз у нее течет, как из поломанного крана. Если мы сидим за обеденным столом, она смотрит на его стул. Если мы в машине, пялится на руль на каждом светофоре так, как будто за рулем должен быть он, а не я.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Потому что ты спросила, и, может быть, тебе не все равно.
– Может быть? Конечно же мне не все равно. Я люблю Бетти.
– Так ты ешь или что?
«Почему ты все пытаешься накормить меня, странный, ненормальный злодей?»
Слова вертелись на кончике языка, умоляя соскочить с него. У меня не было сил для борьбы, и я проглотила их. На вкус они казались плохим решением и не заглушали аппетит.
Мой взгляд следил за каждым съеденным им куском. Я позволила себе две с половиной секунды страданий, прежде чем отвернулась от еды и схватила телефон, как будто это была моя единственная связь с Беном – и так оно и было.
– Нет, – выдавила я из себя. Я не твой благотворительный проект.
Бен любил меня.
Нэш меня смущал.
И, в конце концов, похоть – всего лишь утешительный приз за любовь.