Чего хочет Бог

Я так и не узнал, что с ними произошло на самом деле. Все эти времена, все эти ледяные зимы, что я провёл, стоя возле импровизированного алтаря под одной из колонн огромной развязки магистралей, пролетели незаметно, странно и словно бы размыто. Этих лет не было, людей не было, зим не было, даже мыслей – и тех уже не осталось. Я смотрел на потёртую фотографию, окружённую давно погасшими свечами и сгнившими розами. Они ничуть не изменились. Странные улыбки на лицах, словно бы счастливые они стояли там, по ту сторону времени, в котором меня уже не было. Стыдно, что в те дни меня с ними не оказалось, а так иногда хочется умереть, не из-за отчаяния, нет, а просто потому что они зовут. Плёнка запечатлела тот самый день, последний день нормальной жизни, за которым понеслись мнимые года, мнимые мысли и чувства.
Наверное, после этого я и стал таким... таким апатичным. Жизнь теряла краски, прежние воспоминания замело грязным истоптанным снегом, а я оставался там, в тех самых временах, когда я был ещё жив.
Ветер шумел где-то над бетонными плитами, по которым неслись машины. Я не видел неба, да и не важно оно было сейчас для меня – то же черствое полотно над головами изможденных людей, что сами так или иначе портили себе и другим жизнь. А вокруг меня – странная пустота. Даже бездомных не было, все они попрятались в подъезды, в сточные канавы, в подземелья, из которых смогут выйти только рано утром. Гул жизни отдавался слабым эхом где-то вдали, как бы напоминая о том, что у меня ещё есть шанс начать всё заново. Но я-то знал, что сделать это будет не так уж и просто.
Я развернулся и увидел девушку. Она стояла, потупив взгляд, держа в руках маленький букет полевых цветов, уже слегка завядших, но всё таких же мертвенно прекрасных. На лёгком воздушном теле колыхалось тёмное пальто из шерсти, на голове – растрёпанный хвост. Она бросила на меня полный горечи взгляд и попыталась отвернуться, но не смогла. Мы так и продолжали буравить друг друга глазами, разделённые шумом незнакомой нам жизни.
– Ты тоже пришёл попрощаться? – кротко спросила она.
– Каждый вторник прихожу, – ответил я и мельком оглянул этот с виду ничтожный алтарь, кое-как удерживающий память о том, что здесь произошло когда-то давно.
– Я почти каждый день. Когда есть время.
– Ты их знала?
– Да. Меня зовут Энни. Я играла с ними всё детство, а потом...
Она вдруг замолчала и смахнула ненароком выкатившуюся блестящую слезу.
– Энни? Энни Картман? – вздохнул я, чувствуя, как воспоминания вновь накатывали в мою голову. Это была та самая маленькая скромная девчушка с двумя косичками, что вечно играла в сторонке со своими странными куклами-уродцами. У одной не было ноги, другая оказалась лысая – такие вот игрушки. Она бы так и продолжала сидеть на скрипучей скамейке, если бы Джейк не пригласил её играть с нами. Я помнил, как удивлялся тогда, когда она села рядом с нами в один круг, в котором мы до этого читали нашу любимую книгу. Название я уже и не помнил, помнил только, что она нам всем безумно нравилась. Вокруг нас резвились дети, а мы продолжали впитывать знания и реалии детских книжек.
– Мы знакомы? – спросила девушка, крепче сжимая букет.
– Я Блейк. Помнишь, мы вместе играли?
– Блейк... как давно я тебя не видела, – она преодолела то маленькое расстояние в десять шагов и бросилась в объятия, отчего я немного оторопел. Она уткнулась мне в грудь, послышались приглушённые всхлипы, её тело немного дрожало, но под пальто я чувствовал живительное тепло. Энни подняла на меня заплаканное лицо. – Ты можешь в это поверить?
– Не могу, Энни. Так же, как и ты.
– Я всё ещё не могу смириться. Вдруг они погибли из-за нас?
– Это вряд ли. Глупость, случайность или убийство. Какая разница, если теперь уже ничего не изменишь?
– Мне всё равно кажется, что я как-то к этому причастна, – вздохнула она и отлипла от моего тела. – Они приходят ко мне снах, Блейк. Смотрят на меня из могил и что-то шепчут. А я и разобрать не могу, но по губам я всегда угадывала лишь «это ты виновата».
– Ты сама себе это внушила, – ответил я и взял у неё из рук букет и возложил на алтарь. – Не думаю, что они бы оценили такую сентиментальность.
– Я думала, ты тоже об этом переживаешь.
– Переживаю. Даже не представляешь, как я переживаю. Только неслышно и невидимо.
– Это сложно. Нельзя скрывать свои чувства.
– Можно, – грустно ухмыльнулся я. – Можно, если этих чувств уже и не осталось вовсе.
– Нам с этим жить. Ох, сколько бы я отдала, лишь бы узнать, что случилось на самом деле. Надеюсь, тогда они перестанут мне сниться.
– Я тоже.
Мы шли рядом по пустынной ночной улице куда-то вглубь спящего города. Нас никто нигде не ждал, мы были свободны в тот миг и, вдыхая посвежевший после захода солнца воздух, продвигались по освещенным оранжевыми отблесками внутренностям города, в котором были лишь сон, страдания и смерть. На небе ни облачка, лишь невидимые звёзды где-то вдали сияли.
Мы шли молча, не в силах заговорить вновь. Казалось, там, под магистралями, мы наконец выговорились и теперь в нас ничего не осталось – пустота, да смрадные массы воспоминаний, что в нас лежали годами и отравляли жизни. Они выливались, оставляя рваный след на грязном, слегка влажном асфальте, а мы и не замечали этого. Не хотелось мне больше быть таким, но они не хотели меня отпускать. Крепкие цепи, впившиеся в мою и без того тонкую бледную кожу, тащащие меня на дно, как и Энни.
– Куда мы идём? – разорвала она вдруг полотно тишины.
– Никуда. Просто идём. Не думай об этом.
– Может, зайдём куда-нибудь? Здесь довольно прохладно.
– Разве что-то ещё открыто? – спросил я и посмотрел на свои старые наручные часы, подаренные отцом на мой шестой день рождения. – Уже три часа.
– Есть тут один бар, – задумчиво ответила Энни. – Хороший, я всегда туда хожу после того, как приду к алтарю.
– Почти каждый день?
– Почти каждый день.
Она вела меня сквозь мёртвые улицы, в которых застыло эхо грохочущей в вышине жизни, в которой светило солнце и разгоняло тёмные тучи отчаяния. Осень была тёплой, даже иногда жаркой, но ночи уже становились холодными. Они выбивали из города затвердевший смрад лета, оставляя после себя мертвенный холод пустоты, которую нам нужно было чем-то заполнить: своим дыханием, бездушными бессмысленными разговорами, оценивающими взглядами, простыми чувствами. У нас этого было в избытке, а так хотелось бы, чтобы ничего внутри не осталось.
Мы шли сквозь тьму навстречу чему-то неведомому. Нас ждал бар, в котором царило тепло и запах алкоголя. Всё это жаждало наши души, а мы с радостью отдавались этому безрадостному мимолетному наслаждению.

Внутри было действительно тепло, но так же невыносимо тихо. Телевизор, по которому обыкновенно крутили музыку целый день, теперь молчал, пробивая своей чернотой окно в другой мир – мир тишины и мрака. Мы сидели за маленьким столиком практически в самом углу. Остальные тоже были свободны, но наше постоянное иррациональное желание укрыться от всего мира заставило нас опуститься там. Я смотрел в широкое окно, наблюдая, как изредка по мокрым дорогам неслись редкие машины, с грохотом двигателей исчезающих за поворотами.
Энни пила кофе, я взял уже остывший чай. Мы смотрели на свои чашки, пытались подобрать слова, но разговор никак не клеился: ворошить прошлое не хотелось, да и больно это было, а о настоящем по ночам не говорят, это время для размышлений в одиночестве. Но нас объединило это самое чувство, и теперь мы вынуждены страдать в обществе друг друга.
– Ну... – растянуто начала вдруг Энни и посмотрела мне в глаза, – не думала, что ты так сильно изменишься. Мы ведь с тобой больше не виделись, после того, как... – она вдруг исступленно замолчала. Мы оба подумали об одном и том же: любой наш разговор сводился к разговору о том инциденте, что погубил наше детство. Раз нам так этого хотелось, то нельзя сопротивляться влечению.
– Хочешь поговорить об этом? Нам ведь обоим этого не хватает, я вижу.
Энни молчала и пила кофе.
– Энни, давай. Тебе станет легче.
– Не думаю, – буркнула она и с каким-то особенно звенящим грохотом поставила чашку на блюдце. – Я пыталась, Блейк. Психологи никак мне не помогли.
– Они не помогут, – сказал я. – Нужен человек, который хоть как-то к этому причастен. Я как раз из таких.
– Разве ты не чувствовал себя ответственным за то, что случилось? – начала вдруг Энни. – Каждую ночь, стоит мне закрыть глаза, как они тут же выпалывают из тьмы и смотрят на меня своими стеклянными глазами. Они... такие живые и такие мёртвые одновременно. Это тяжело, Блейк, очень тяжело. Каждый день я просыпаюсь с гнетущим ощущением пустоты. Будто бы чего-то нет, словно что-то из сердца вытащили. Не знаю, почему я так к ним привязалась. Наверное, потому что у меня кроме них никого и не было. Я помню, как мы сидели на детской площадке и читали эту злосчастную книжку.
– Ты помнишь, как она называлась? – вырвалось у меня.
– «Дети серого острова». Помню, нам тогда казалось, что они – это мы. Играли, принимая на себя роли этих мелких самодовольных кретинов. Ты ведь помнишь, о чем была та книга?
– Не совсем, – признался я. – Практически ничего, если быть честным.
– А это ведь была твоя книга, – ответила Энни и отставила чашку в сторону, быстро поправив свои ниспадающие на лицо блестящие пряди. Хвост уже почти распустился, но это её только красило. Непринужденная простота, красота и наивность.
– Моя?
– Да, я помню, как ты уносил её каждый раз, когда мы расходились по домам. Как ты мог забыть всё это?
– Думаешь, эта книга как-то повиляла на то, что произошло?
– Скорее всего. Я не могу быть в чём-то уверена. Это всё так... сложно и запутанно. Полицейские ведь так и не узнали, почему так всё так получилось.
– Они бы и не узнали. Только какие-нибудь маги из другого мира смогли разгадать эту тайну.
Энни вдруг улыбнулась: меланхолично, устало и бесконечно добродушно.
– Думаю, нам и никакие маги не помогут.
– Давай решим это завтра. Утро вечера мудренее.
– Ладно, Блейк, – она встала и взяла с вешалки своё пальто и ловко накинула на хрупкие плечи. Она положила свою половину чека: пару смятых бумажек. Я положил свою и, попрощавшись едва уловимым кивком в сторону бармена, вышел вслед за ускользающим прошлым.
– Проводишь меня? – пробормотала она, крепче кутаясь в пальто. На улице неожиданно похолодало.
– Далеко?
– Нет, на соседней улице, – сказала Энни, потом вдруг встрепенулась и посмотрела на меня. – А что, если бы я жила далеко, то ты бы отказался?
– Нет, конечно. Просто привычка спрашивать.
Время пролетело незаметно. Мы не болтали, мы просто шли рядом, словно нас ничего не связывало. Каждый думал о чем-то своём, но я почему-то догадывался, что каждая наша мысль сводилась к тому, что случилось несколько лет назад.
Наконец, она остановилась возле старой обшарпанной двери, ведущей в глубины чьих-то жизней. Энни посмотрела наверх, в окна второго этажа, кажется.
– Родители ещё не спят. Опять ругаются, я больше чем уверена, – вздохнула она и улыбнулась мне. – Спасибо за ночь, Блейк. Встретимся как-нибудь ещё?
– Ничего, Энни. Встретимся. Обязательно. Дай только свой номер.
– Вот, держи, – она достала из внутреннего кармана пальто старую мятую бумажку. – Давно хотела ей воспользоваться.
– Спасибо. Доброй ночи, Энни.
– Доброй ночи, Блейк.
Гулко хлопнула дверь, и на улице вновь воцарилась тишина. Несколько минут так и было, но затем из тех самых окон я смог расслышать раздражённый голос своей старой подруги вместе с более хриплыми и, казалось, по-настоящему злыми. Мне было её жаль. Но я, к сожалению, никак не мог ей помочь.
И я ушёл.

Домой я пришёл только под утро. Родители уже спали, из-за двери в их спальню слышалось равномерное дыхание двух тел. Я прошёл в свою комнату и включил ночник.
Тут было так же пусто и холодно, как на улице: забыл закрыть окно, и теперь здесь было как-то сыро и влажно. Захлопнув створку, я подошёл к рабочему столу и открыл один из ящиков, в котором хранил все те обрывки воспоминаний, оставшихся от моего детства. Вернее, обрывки, так резко его прервавшие.
Я достал из-под груды ненужного хлама одну потрепанную пожелтевшую бумажку. Обыкновенная вырезка из газеты с неровными краями и слегка расплывшимися буквами. Заголовок был всё таким же чётким, и эти слова намертво отпечатались на матрице моего разума. Дрожащими руками и держал эту вырезку и в сотый раз вчитывался в то, что читал уже столько лет подряд.
Среди расплывшихся букв я мог прочитать лишь заголовок статьи:

«Пятеро из семи подростков были найдены повешенными под одной из восточных магистралей. Две петли оказались пусты, тела не найдены».