часть пятнадцатая.
Главное: глав от лица Барти, уже не будет. Так как фанфик от лица Эммы, главной героини.
Ночь.
Тишина в доме Блэков — особая. Она не похожа на ту, к которой я привыкла в Хогвартсе, где в коридорах шуршат портреты, гудят трубы, где жизнь не умирает ни на секунду. Здесь же — мраморные стены, тяжёлые ковры и портреты, которые смотрят слишком пристально. Словно дом не спит, а выжидает.
Я лежала в своей постели, уткнувшись взглядом в тёмный потолок. Полупрозрачные занавески чуть колыхались от сквозняка, и лунный свет пробивался внутрь, мягко ложась на покрывало. Но сна не было.
Мысли шумели.
Барти.
С того самого утра, когда он стоял на пороге и сказал «Обязательно», я поймала себя на том, что жду. Жду его шагов, его стука в дверь, его взгляда. И даже если всё это только в моей голове, оно казалось настолько живым, что от этого кружилась голова.
Смешно, наверное. Мы ведь даже не позволяли себе назвать всё это словами. Но я чувствовала: он — мой, а я — его. В каком-то безумном, неправильном смысле.
Я села на постели, подтянула колени к груди, обняла их руками. Тишина стала невыносимой.
Я ведь могу выйти. Просто пройтись по дому, подышать. Никто и не заметит.
Я встала, натянула лёгкий кардиган поверх ночной рубашки и тихо вышла из комнаты. Доски пола скрипели под ногами, но в этом доме, наверное, уже ничто не могло разбудить хозяев.
Спустилась вниз. В камине догорал огонь, оставляя угли и мягкое оранжевое сияние. Вальбурга и Орион давно разошлись по спальням, братья тоже. Или почти.
И вот тогда я услышала.
Шорох за дверью.
Сердце дёрнулось.
Я подошла ближе, приоткрыла створку. Улица встретила меня сыростью и лунным светом, густым туманом, который стелился по булыжникам. И там, в двух шагах от порога, стоял он.
Барти.
В тёмном пальто, с руками в карманах, с той самой упрямой тенью на лице, которая делала его ещё привлекательнее. Он поднял голову и увидел меня.
— Ты… — голос сорвался у меня шёпотом. — Что ты здесь делаешь?
Он шагнул ближе.
— Не мог не прийти.
Внутри что-то оборвалось. Всё же это была глупость — вот так, ночью, под домом Блэков, где каждый портрет готов донести матери, если увидит что-то подозрительное. Но я не могла остановить улыбку.
— Ты сумасшедший. — Я покачала головой.
— Наверное. — Он тоже улыбнулся. — Но ты ведь выйдешь?
Я взглянула на дверь за спиной. На лестницу, ведущую наверх. На портреты.
И шагнула к нему.
Туман окутал нас, словно забирая в свой заговор.
— Куда мы идём? — спросила я.
— Неважно. Главное — вместе.
Он взял мою руку. Тепло его ладони оказалось слишком настоящим, слишком нужным, и я даже не подумала вырваться. Мы шли по улице, фонари светили тускло, вдалеке спали дома. Только мы — как двое беглецов, которым нечего терять.
— Ты ведь понимаешь, что если кто-то узнает… — начала я.
— Пусть узнают, — перебил он. — Я устал жить по правилам.
Я посмотрела на него. В его глазах было то же, что и во мне — жажда свободы, желание идти против течения. Мысли «правильно» и «неправильно» давно потеряли смысл.
— Барти, — тихо сказала я. — Ты правда считаешь, что это возможно? Что мы сможем быть вместе, когда вокруг всё против?
Он остановился, повернул меня лицом к себе.
— Эмми. У меня нет плана. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: я выбираю тебя. Всегда.
Сердце ударило так сильно, что дыхание сбилось.
Bonnie & Clyde.
Мы не говорили этого вслух, но это было именно то. Бунт против чужих ожиданий. Бегство от правильности. Мы двое — и пусть мир горит.
Я закрыла глаза и позволила ему поцеловать меня.
И этот поцелуй был другим. Не как в библиотеке, не как тогда, в коридоре. Он был жадным, отчаянным, словно мы оба знали: это опасно, но отказаться невозможно. Его руки крепко держали меня за талию, мои пальцы вцепились в его пальто. И всё вокруг перестало существовать.
Лишь мы.
— Ты мой, — вырвалось у меня.
— И ты моя, — ответил он, не отпуская.
Мы стояли посреди пустой улицы, окутанные туманом и лунным светом, словно весь мир замер, чтобы дать нам эту ночь.Туман обволакивал нас, как тайна, которую невозможно рассказать никому. Поцелуй всё ещё пульсировал во мне, губы горели, сердце било так, будто пыталось вырваться наружу. Барти держал меня крепко, словно боялся, что я растворюсь в этой ночи.
— Мы как сумасшедшие, — прошептала я, когда наконец смогла перевести дыхание.
— Возможно, — его голос был хриплым, низким. — Но это лучше, чем быть мёртвым среди живых.
Я улыбнулась. Он умел подбирать слова так, что они разрезали тьму, пробивали в ней свет.
Мы пошли по улице, держась за руки. Лондон спал: лишь изредка где-то скрипнула ставня или загрохотали колёса ночной повозки. Фонари отбрасывали длинные тени, делая нас двоих похожими на персонажей из старого фильма.
— Куда мы идём? — спросила я снова.
— Есть одно место, — ответил он. — Детская привычка. Когда всё становилось невыносимым, я сбегал туда.
Он повёл меня вглубь района, к маленькому скверу. Там, среди зарослей плюща и мраморных фигур, журчал старый фонтан. Вода тихо падала в каменную чашу, серебрилась в свете луны.
Мы остановились.
— Красиво, — выдохнула я.
— Здесь всегда тихо, — сказал он. — Никто не ищет меня тут. Даже отец.
Я села на край фонтана, коснулась рукой холодного камня. Барти встал напротив, смотрел на меня так пристально, что мне пришлось опустить глаза.
— Эмми, — начал он. — Иногда мне кажется, что всё, что мы делаем… это игра против времени. Будто завтра всё рухнет.
Я подняла взгляд.
— Может быть. Но разве это не делает каждый момент ценнее?
Он усмехнулся.
— Ты говоришь так, будто мы и правда Бонни и Клайд.
— А что, если так? — я склонила голову. — Мы ведь не обязаны жить по их правилам.
Он подошёл ближе, опустился рядом, наши колени почти соприкоснулись.
— Ты не боишься?
— Боюсь. — Я не скрывала. — Но без тебя страшнее.
Он резко вдохнул, будто мои слова пробили в нём что-то. Взял мою ладонь, приложил к своей груди. Сердце билось так же бешено, как у меня.
— Слышишь? — спросил он.
Я кивнула.
Мы сидели так, не отрываясь друг от друга, и ночь текла медленно, вязко, словно река.
В какой-то момент он встал.
— Пойдём. Я хочу показать тебе город таким, каким я его вижу.
И мы пошли.
Узкие улочки, заброшенные лавки, стены, покрытые плющом. Мы бродили без цели, словно прятались от всего мира. Иногда он смеялся, иногда молчал, но его рука не отпускала мою ни на секунду.
На одной из площадей мы нашли уличного музыканта, спящего рядом со скрипкой. Барти наклонился, поднял смычок, провёл по струнам. Неловко, резко, но звук разнёсся по пустому пространству. Я засмеялась, и он, довольный, снова провёл смычком. Музыка, смех, туман — всё слилось в какой-то безумный сон.
— Вот так, — сказал он, — и должна звучать свобода. Неправильно. Но честно.
Я смотрела на него и понимала: именно это — наша истина.
Часов не было, но я знала, что ночь близится к концу. Туман редел, небо начинало светлеть. Мы вышли к мосту, под которым текла темная река. Барти остановился, опёрся о перила.
— Скоро рассвет, — сказал он.
— И всё вернётся.
— Нет, — он повернулся ко мне. — Не всё. Потому что у нас есть эта ночь.
Я шагнула ближе, обняла его. Его пальцы прошли по моим волосам, задержались на затылке. Мы стояли так, пока первые лучи солнца не прорезали туман.
И тогда он прошептал:
— Обещай, что не забудешь. Ни этот рассвет, ни меня.
Я закрыла глаза.
— Я обещаю.
Он поцеловал меня снова. Медленнее, мягче, с каким-то отчаянным теплом. И я знала: что бы ни было дальше — мы уже связаны.
Bonnie & Clyde.
Мы против всего.
И пусть весь мир подождёт.