тишина
Виолетта Уокер
Возвращение домой было не возвращением. Это было бегство. Бегство сквозь кошмар, который не хотел отпускать, который цеплялся клубами чёрного тумана за стёкла машины, скрежетал по металлу, дышал ледяным смрадом пустоты. Даже внутри стального кузова, несущегося на бешеной скорости, мы не чувствовали себя в безопасности. Мы везли кошмар с собой. Он сидел на заднем сиденье между нами, невидимый, но осязаемый, впитывая тепло наших тел и выдыхая обратно парализующий страх.
А ещё тот образ. Образ фигуры с дырой вместо сердца и улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Он был выжжен на моей сетчатке. Я закрывала глаза — и видела его. Открывала — и виделся мне его отблеск в остекленевшем взгляде Бобби, в напряжённой спине Чейза.
Блейн вёл машину с тем ледяным, почти машинным спокойствием, которое было его второй натурой. Но я видела, как его пальцы, сжимавшие руль, побелели от напряжения. Суставы выделялись буграми, кожа натянулась. Он был моим якорем, моей скалой в этом безумии, и вид его титанического усилия, чтобы оставаться собранным, заставлял сжиматься моё собственное сердце. Я смотрела на его профиль — резкую линию скулы, напряжённую челюсть, — и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, дрожащий комок. Страх. Ярость. И что-то ещё — дикое, животное, неистовое желание чувствовать что-то реальное, осязаемое, тёплое. Жизнь после столкновения с тем, что лежало за её гранью.
Сзади доносились отточенные, быстрые звуки. Я бросила взгляд в зеркало заднего вида. Чейз молча проверял обойму, его движения были выверены до миллиметра. Лена прижалась к его плечу, маленькая и беззащитная, и он на мгновение остановился, чтобы коснуться подбородком её макушки. Жест, одновременно грубый и бесконечно нежный. Они не произнесли ни слова, но их тишина была громче любых клятв. Эван, сидевший рядом с Кэсси, не сводил с неё взгляда, будто проверяя, вся ли она тут, реальна ли. Она поймала его взгляд и слабо улыбнулась — крошечная трещинка в броне общего ужаса. Он в ответ сжал её руку так крепко, что её пальцы побелели, но она не стала вырываться.
Бобби и Элли молчали, притихшие, как мыши. Весь его обычно неиссякаемый запас дурацких шуток, казалось, испарился, выжженный тем, что мы видели. Он просто смотрел в окно на несущийся мимо мрак, и в его глазах читался чистый, недетский ужас.
Мы ворвались в дом, как ураган, сбиваясь в кучу в прихожей. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что все вздрогнули. —Шкаф! — бросил Блейн, и его голос, низкий и властный, врезался в панику, как нож. — Тащите сюда этот чёртов шкаф! Мы всем скопом,запыхавшиеся, двинули массивный старый буфет, привалив его к двери. Скрип дерева по полу прозвучал как похоронный марш. Мир снаружи перестал существовать. Здесь, внутри, пахло домашней пылью, старым деревом и относительной безопасностью.
Относительной. Потому что мы принесли с собой частицу того кошмара. Она висела в воздухе, невидимая, но ощутимая, впитываясь в стены, вползая в лёгкие с каждым вдохом.
Первым не выдержал Бобби. Он прислонился к стене и медленно сполз по ней на пол, закрыв лицо руками. —Что это было, блять? — его голос был глухим, разбитым, доносящимся из-под ладоней. — Это вообще что было? Библиотека, туман, этот… этот тип с дырой в груди… Это же пиздец полный. Совершенный, окончательный пиздец.
Элли тут же опустилась рядом с ним, обняв его за плечи. Её собственное лицо было бледным, но в нём читалась решимость. —Всё хорошо, Боб. Мы справились. Мы выбрались. —А в следующий раз? — он поднял на неё испуганные, мокрые глаза. — А что будет в следующий раз? Он сказал «скоро»! Слышал? «Скоро»!
Его истерика висела в воздухе, заразительная и губительная. Все смотрели на него, и я видела — тот же вопрос, тот же немой ужас отражается на всех лицах. Все, кроме одного. Кроме неё. Кэсси.
— В следующий раз мы будем готовы, — твёрдо сказала я, скидывая с себя пропитанную странной, влажной копотью куртку. Она шлёпнулась на пол. — Мы знаем больше. У нас есть это. Я показала на шрам на своей ладони.Тот самый, что оставила таинственная книга. Он слабо пылал, словно уголёк, напоминая о связи с тем, что лежало по ту сторону.
Все взгляды, как один, устремились ко мне. В этот момент я была их якорем. Их проводником в мир, который не понимала сама. И мне приходилось играть эту роль. Я расправила плечи, почувствовав, как по спине пробегает знакомый холодок, но в глазах зажёгся тот самый огонь — яростный, неугасимый. Огонь, который они ждали.
— Сейчас нам нужно прийти в себя, — распорядился Блейн, и его голос, твёрдый и чёткий, вернул всем ощущение почвы под ногами. Он брал на себя командование. Делал то, что умел лучше всего. — Проверить оружие, запасы, окна и двери. Дежурство по графику. По двое. Никто не остаётся один. Ни на минуту.
Его слова подействовали как щелчок выключателя. Суета — лучшее лекарство от парализующего страха. Мы разбрелись по дому, каждый занялся своим делом — механическим, привычным, почти ритуальным. Звук разбираемого и чистящегося оружия, шаги по лестнице, скрип крана на кухне — всё это было лекарством от тишины, которая жадно ждала у дверей, чтобы заглотить нас.
И именно в этой суете, в этом нервном, но жизненно необходимом движении, начало происходить что-то иное. Что-то человеческое и хрупкое, пробивающееся сквозь ледяной ужас, словки росток сквозь асфальт. Любовь. Она прорывалась вопреки всему.
Я увидела, как Кэсси и Эван поднялись на чердак — проверить запоры. Поймала взгляд Лены и Чейза — они перемолвились парой тихих слов и ушли в гостиную, их плечи почти соприкасались. Бобби и Элли всё ещё сидели на полу, но он уже не плакал, а просто смотрел на неё, а она что-то тихо говорила, гладя его по спине.
А я стояла посреди коридора, чувствуя, как дрожь в руках нарастает. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость. Шрам на ладони ныл тупой, навязчивой болью, напоминая о том, что мы лишь прикоснулись к чему-то огромному и чудовищному.
Я чувствовала его взгляд ещё до того, как обернулась. Блейн стоял у подножия лестницы, опёршись плечом о косяк. Он не смотрел на меня, он изучал карту местности, разложенную на тумбе, но всё его внимание, вся его энергия были направлены на меня. Я чувствовала это кожей — как будто луч прожектора в тёмной комнате.
Не говоря ни слова, я развернулась и пошла наверх. В нашу комнату. Я не оглядывалась, но знала — знала каждой клеткой своего тела — что он идёт следом. Его присутствие ощущалось за спиной, как стена из излучающего тепло гранита. Твёрдая, незыблемая, своя.
Я захлопнула дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Адреналин снова хлынул в кровь, заставляя пальцы мелко дрожать. Я сжала ладонь в кулак, ощущая жгучую линию шрама.
Он подошёл вплотную, не касаясь меня. Я чувствовала тепло его тела, слышала его ровное, чуть учащённое дыхание. От него пахло оружейной смазкой, холодным ветром и… им. Просто Блейном. Единственным, что было по-настоящему реальным в этом кошмаре.
— Всё под контролем, проказница? — его голос был низким, хриплым от напряжения и множества несказанных слов.
Я открыла глаза. В его взгляде не было ни капли привычной насмешки или отстранённости. Только та же ярость, что клокотала во мне. То же недоумение перед лицом абсолютного абсурда. И та же жажда — слепая, животная жажда чувствовать, а не думать. Доказывать себе, что мы ещё живы.
— Нет, — честно выдохнула я, и мои губы задрожали. Притворяться перед ним не было сил. — Ничего не под контролем. Всё летит в пизду, Блейн. Всё. Абсолютно всё.
Он медленно, словно давая мне время отпрянуть, прижал ладонь к моей щеке. Его пальцы были шершавыми, тёплыми. Настоящими. Таким настоящим, что к горлу подкатил комок. —Тогда давай забудем, — прошептал он, и его голос прозвучал как скрежет наждака по моей израненной душе. — Хотя бы на час.
Это был не вопрос. Это было решение. Для нас обоих.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда его губы нашли мои.
Это был не поцелуй утешения или нежности. Это было столкновение. Битва двух стихий, которые искали друг в друге опору, точку отсчёта в рушащемся мире. В нём была вся ярость за пережитый страх, всё отчаяние от непонимания и та животная, всепоглощающая потребность доказать, что мы живы, что мы здесь, что мы чувствуем.
Я вцепилась пальцами в его волосы, отвечая с той же силой, с той же жадностью. Мы срывали друг с друга одежду, не разрывая поцелуя, отступая к кровати. Каждое прикосновение было знаком: «Я здесь». Каждый укус — клятвой: «Я чувствую». Шёпот моего имени на его устах звучал как заклинание, возвращающее к жизни.
Мы сжигали в этом огне весь ужас, всю неуверенность, весь липкий холод того тумана. Мы были яростью, плотью и стоном, вырывающимся из самой глубины. Мир сузился до размеров этой комнаты, до сплетения тел, до соли на коже и прерывистого дыхания.
И когда наступила тишина, я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Дрожь в руках прошла. Тело ныло приятной, знакомой усталостью. Мир всё ещё был безумен, но мой личный апокалипсис отступил, потерпев временное поражение.
— В следующий раз, — сказала я в тишину, вдавливаясь лицом в его кожу, — я его убью. Этого улыбающегося уёбка с дырой в груди.
Блейн рассмеялся — низко, грудью, отчего я почувствовала вибрацию всем телом. —Я помогу. А потом придумаю, как привязать тебя к кровати, чтобы ты не прыгала с чердаков. —Слабо тебе, бетонная башка, — я укусила его за сосок, и он вздрогнул, заставив меня ухмыльнуться. —Это угроза? — в его голосе появилась привычная хищная нотка. —Обещание, — прошептала я в ответ.
Мы заснули, сплетённые друг с другом, как два дерева, выросшие из одного корня, готовые встретить любой шторм. Его дыхание на моей шее было самым надёжным щитом.
Меня разбудили приглушённые голоса снизу. Сумерки за окном сменились глубокой ночью. Блейн спал с той бездонной, почти мёртвой неподвижностью, которая бывает только у солдат, умеющих выхватывать сон у самой смерти. Я аккуратно высвободилась из его объятий, накинула его же футболку и вышла на лестничную площадку.
Из гостиной доносился сдержанный смех. Смех? Я спустилась по ступенькам, замирая на полпути.
Картина, открывшаяся мне, заставила сердце сжаться от странной, щемящей боли. Бобби и Элли сидели на диване, прижавшись друг к другу. И он смеялся. Тихо, счастливо, и Элли смотрела на него такими сияющими глазами, что стало понятно — что-то между ними изменилось. Сдвинулось с мёртвой точки. Страх отступил, уступив место чему-то новому.
На кухне возились Кэсси и Эван. Она наливала чай, он стоял сзади, обняв её за waist, и что-то тихо говорил ей на ухо. Она улыбалась, настоящей, не вымученной улыбкой. Их мир, их хрупкое счастье, казалось, пульсировало в воздухе, оттесняя тени.
И тут я увидела их. Лену и Чейза. Они сидели в кресле у камина. Он — огромный и неуклюжий, она — хрупкая, как тростинка, устроившаяся у него на коленях. И она… она на что-то радостно тыкала ему на своей руке. Что-то блестело у неё на пальце. Даже с такого расстояния я узнала ту искорку. Маленький бриллиант.
Чейз что-то сказал, и Лена рассмеялась, запрокинув голову, а потом поцеловала его. Это был не страстный поцелуй. Это было что-то другое. Что-то окончательное. Навсегда.
Я облокотилась о косяк, наблюдая за этой немой сценой. За нашим маленьким, покалеченным, но не сломленным миром. Мы принесли сюда кошмар. Мы принесли ужас и страх смерти. Но мы принесли и это. Эту странную, иррациональную, необъяснимую жизнь, которая пробивалась сквозь самую густую тьму.
Блейн вышел из комнаты, потягиваясь. Он встал позади меня, посмотрел туда же, куда и я, и его большие, тёплые руки легли мне на плечи. —Ничего себе, — тихо выдохнул он. — Чейз сделал это. Решился.
— Они все решились, — прошептала я в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Не от горя. От чего-то другого. — Смотри. Они все… живут.
— Это потому, что у них есть лидер, — его губы коснулись моей макушки. — Тот, кто не даёт им сломаться.
Я фыркнула, откинувшись назад, чтобы ощутить его твердь за спиной. —Не ври мне. Они держатся друг за друга. Это сильнее любого лидера.
— Сильнее, — согласился он, и его руки скользнули вниз, обвивая мою талию. — Но именно ты показала им, что за что стоит держаться. Ты и твой чёртов шрам.
Мы стояли так, молча, наблюдая за нашим странным, сломанным, но невероятно живучим семейством. За парами, которые нашли друг в друге опору. За дружбой, которая стала крепче стали. За любовью, которая зажглась не вопреки кошмару, а, кажется, именно благодаря ему. Потому что когда сталкиваешься с лицом абсолютной пустоты, понимаешь, что только одно имеет настоящую ценность.
Я посмотрела на свою ладонь. Шрам больше не болел. Он просто был. Напоминание. Клеймо. И maybe, ключ.
— Скоро, — прошептала я, и это слово уже не пугало так сильно. —Скоро, — повторил Блейн, и в его голосе не было страха. Была лишь готовность. Моя бетонная башка.
И я поняла, что мы будем сражаться. Не только за свои жизни. Но и за это. За этот свет в глазах Бобби, за эту улыбку на лице Лены, за это тихое счастье, которое мы вырвали из пасти самого ада. Это было нашим главным оружием. И оно было сильнее любой тьмы.
Они встречаются с перебитыми сердцами и
жизненным опытом и начнут строить свой мир с аккуратностью и осторожностью
Конец