ему можно доверять.
Лагерь давно спал. Даже лягушки будто устали ква́кать.
Только фонарь у медпункта потрескивал и мигал, как старое сердце, уставшее от тревоги.
Я сидела на ступеньках, завернувшись в плед, рука — в повязке, ноет, как будто напоминает: ты не железная.
Вокруг тишина, только редкие капли после дождя падают с деревьев.
И всё равно внутри — гул.
Не от боли, а от того, что я больше не могла держать это "всё нормально" на лице.
Дверь за спиной тихо скрипнула.
— Ты опять не спишь, — голос Егора. Негромкий, усталый.
Я вздрогнула, но не обернулась.
— Ага. Не сплю. У меня, знаешь, новая хобби — считать звёзды и собственные ошибки.
Он усмехнулся. Сел рядом.
Ни слова — просто рядом.
И это было, наверное, страшнее, чем если бы он начал читать нотации.
— Болит?
— Немного, — соврала я.
— Врёшь.
— Привычка.
Мы помолчали. Фонарь снова мигнул.
— Все переживают, — сказал он наконец. — Ты всех напугала.
— А я себя. — вырвалось слишком честно.
Он посмотрел. Долго. Так, будто видел то, что я прятала.
— Зачем ты всё время держишься одна?
— А кто, если не я? — я усмехнулась, но получилось как-то по-детски.
— А кто сказал, что ты должна?
Эта фраза будто треснула внутри.
Я долго молчала, кусала губу, чтобы не дрогнул голос.
А потом, не выдержав, выдохнула:
— Потому что если я не буду сильной, кто-то должен будет вместо меня. А я не хочу, чтобы кто-то чувствовал то, что чувствую я.
— Ася...
— Понимаешь? — я повернулась к нему. — Я всё время боюсь, что если позволю себе устать, весь этот мир просто... развалится. Что если я перестану улыбаться, то все поймут, какая я на самом деле — растерянная, глупая, уставшая.
Он не перебивал. Просто слушал.
А потом тихо сказал:
— А если мир выдержит? Если ты попробуешь хоть раз опереться не только на себя?
Я не ответила.
Слёзы сами пошли по щеке, тихие, горячие.
Егор осторожно коснулся моей забинтованной руки — не сильно, просто чуть-чуть, чтобы не больно.
И это было — как разрешение.
Я впервые за долгое время позволила себе просто... выдохнуть.
Без роли, без улыбки.
Просто сидеть рядом, пока ночное небо над лагерем медленно светлело, и понимать: не всё ещё потеряно.
Иногда можно быть слабой.
Иногда — это и есть сила
______________
Тишина в комнате — густая, как одеяло.
Часы на стене где-то щёлкают, и каждый щелчок будто напоминает: опять не спишь.
Я лежу, глядя в потолок. Темнота — привычная, даже уютная, но внутри пусто.
Рука под повязкой ноет, но боль уже не мешает — она просто есть, как фон.
Настоящая боль — где-то глубже. Та, что не бинтуется.
— Не спишь? — вдруг шепчет Егор.
Голос тихий, из-под одеяла, будто из другого мира.
— Нет, — выдыхаю.
— Я тоже.
Мы оба молчим.
Слышу, как он ворочается, как скрипит кровать.
Иногда этот звук раздражает, а сегодня — наоборот, будто напоминает, что я не одна.
— Знаешь, — тихо говорю, — я не помню, когда в последний раз чувствовала себя не одинокой.
Он не отвечает сразу. Потом — шепчет:
— А ведь ты всё время с детьми, с людьми.
— Именно поэтому. — усмехаюсь без звука. — Я вроде среди всех, но как будто через стекло. Они смеются, я улыбаюсь... а внутри пусто.
— Понимаю, — тихо говорит он. — У меня так же.
Я поворачиваю голову — вижу только его силуэт.
— У тебя?
— Да. — он выдыхает. — Все думают, что я спокойный, надёжный. А на самом деле просто не знаю, как быть другим. Никому не нужен человек, который сам не умеет просить, чтобы рядом остались.
Я молчу. В груди что-то ёкает — слишком знакомо.
— Я всё время чувствую, что я «вдобавок», — признаюсь. — Не первая, не последняя, не важная. Просто та, кто рядом, пока удобно.
— А потом становится неудобно, — договаривает он.
— Да.
Долгая пауза.
Только дыхание, ровное, тёплое.
Он говорит снова — чуть тише, будто боится спугнуть момент:
— Наверное, странно, но рядом с тобой мне впервые не хочется делать вид.
— Странно, — улыбаюсь. — Но мне — тоже.
И больше ничего не нужно.
Только эта ночь, полусон, двое людей, у которых одинаково болит внутри.
И впервые — не так одиноко.
____________
грустная глава , но таких будет мнооого.
тк я люблю честные разговорю ночью.