Стигмалион

Если ты знаешь, за что бороться, то нужное оружие – только вопрос времени. Во вторник, четырнадцатого февраля, у здания суда собралось столько человек, сколько я не ожидала увидеть даже во сне. Билл, друзья Тома, мои друзья, какая-то незнакомая молодежь и даже журналисты телеканалов с фотографами.

Айви привела целую ораву девушек-фотомоделей, одетых в окровавленные майки с надписями «Мне бы парня, как он» и «Хочу быть отомщенной». На их лицах были весьма правдоподобно нарисованы синяки и кровоподтеки.

— Надеюсь, ты не против, подруга, — сказала мне Айви, отхлебывая кофе из большого стакана. — СМИ любят всякие такие штучки.

— Если все эти разукрашенные феи помогут вытащить его, то я только за.

— Помогут, вот увидишь. Правда должна кричать и вопить, тихую никто не услышит, — добавила она, удовлетворенно оглядывая толпу своих девиц.

— Надо было сделать все это перед судом, — вздохнула я, натягивая капюшон на голову.

— Если честно, приговор был очень неожиданным. Я до последнего надеялась, что мы все уйдем оттуда и устроим большую вечеринку.

Я смотрела, как Айви поправляет макияж на лицах девушек и перебрасывается с ними шутками, потом увлекла ее в сторону и, понизив голос, спросила о том, что не давало мне покоя со дня суда:

— Айви, ты была беременна? Я не знала...

— Никто не знал, кроме нас двоих, но в ту минуту я решила, что об этом стоит сказать.

— Мне очень жаль, что так вышло, — сказала я совершенно искренне.

Айви всмотрелась в мое лицо, потом положила руки мне на плечи и ответила:

— Подруга, только не ищи в этом какой-то особенный смысл, его там нет. Это была случайность. Презерватив подвел. И повреждение было таким крохотным, что никто из нас этого даже не заметил. У меня нет другого объяснения, как это могло произойти. Потерю, конечно, тяжело было пережить, но сейчас я знаю, что было бы ошибкой рожать ребенка. Не то время, не то место, не те родители… Я считаю, что если уж беременеть, то осознанно, в браке, в стабильности, высчитывая циклы в объятиях любимого и вместе мечтая об этом. А не в первых студенческих отношениях, на пьяных вечеринках, посреди хаоса съемной квартиры.

— Может, ты и права, но я считаю, что если двое решают сохранить беременность, тогда у них все… серьезно.

— А у нас и было серьезно. Было. Но теперь прошло, — пожала плечами Айви. — Многие вещи просто проходят, Скайли. Причем закончиться могут в любой момент. Любовь, дружба, отношения, семья – все, что угодно, может р-раз – и оборваться. Жизнь ничего не дарит, только одалживает на время. Слыхала такую поговорку? Так что сделай выводы и не теряй даром времени.

— Вот вы где! Привет! — подскочила к нам какая-то брюнетка, в которой мы с Айви едва узнали Бекки. Теперь ее волосы были иссиня-черными, с голубоватым отливом, как крылья воронов. Вместе с ее ярко-голубыми глазами смотрелось просто отпадно. Пожалуй, даже круче «розового бунта» и «Матери драконов».

— Смотрите, тут просто прорва операторов и журналистов! — воскликнула она. — Я думаю, что завтра мы будем на всех полосах! Как я выгляжу?

У Вибеке на лбу алой краской было написано слово «Справедливость» и той же краской подрисованы кровавые слезы на щеках. В ее руках шелестел на ветру плакат с надписью «Том, женись на мне». Вокруг букв была старательно нарисована целая куча пошлых пухлых сердечек.

— Дико видеть у тебя в руках такой плакат, — заметила я.

— Я сделала его для тебя, держи! — не растерялась Бекс и сунула его мне.

— Больше похоже на плакат фанатки принца Уэльского, чем на требование справедливого суда, — проворчала я. — Да еще и все эти сердечки…

— Что ты имеешь против сердечек? — комично нахмурилась Бекки.

В этот момент к нам подскочил какой-то фотограф и давай щелкать вспышкой.

На следующий день этот снимок попал на обложку «Айриш Индепендент»: грозная Айви в футболке с надписью «Скажи мне в лицо, что он сделал это зря», эффектная Вибеке, изображающая справедливость, плачущую кровавыми слезами, и я – промокшая и продрогшая, с синими губами и потекшей тушью, держащая в руках плакат «Том, женись на мне».

В тот день я замерзла так, что уже в среду слегла с лихорадкой. Решила не идти в университет и весь день пролежала в кровати, задыхаясь от отчаяния и боли в груди. И, наверное, выглядела так несчастно и убого, что Бог вздохнул и сжалился: вечером я заглянула в почту и обнаружила там письмо от секретаря начальника тюрьмы, некой мисс Хоуп. Она написала, что мистер Райли с пониманием отнесся к моей просьбе и отдал ей распоряжение организовать нашу с Томом встречу.

У вас бывало такое, что все очень-очень плохо, а потом – резко хорошо? Настолько резко, что аж позвонки в шее хрустят. Вот это был как раз такой случай. После этого письма я вскочила с кровати и танцевала в темноте, кружась по комнате и глупо хихикая. Тот, кто сказал:

«Просите – и дано вам будет», — знал, о чем говорил.

***
Мне пришлось ждать нашей с Томом встречи еще три недели.

Какая ерунда для того, кто готов ждать хоть целую вечность.

И на этот раз не было никаких перегородок и никаких телефонных трубок. Я оказалась в большой плохо обставленной комнате с обоями мятно-зеленого цвета, посреди которой стоял деревянный стол и пара стульев. На стене висела одинокая картина, изображающая руины какой-то крепости, а с потолка свисала не менее одинокая лампочка. Под ногами скрипел облезший паркет, а решетка на единственном окне была такой плотной, что почти не пропускала свет.

Меня привели туда раньше Тома и оставили дожидаться его в полном одиночестве. Я бродила по этой неуютной комнате туда-сюда, не зная, куда себя деть. Втянула голову в плечи и жадно вслушивалась в каждый звук, доносившийся из-за двери.
А потом он пришел…

Знаете, что врезалось в память сильнее всего в тот день? Как судорожно мы снимали перчатки – он свои, я свои, – пока шли друг к другу. Как Том уронил их на пол и сжал дрожащими руками мое лицо.
Как я заскользила по его спине голыми ладонями. Как соприкоснулась наша кожа – влажная и горячая. Мы словно перестали верить в то, что действительно совместимы, и теперь, переполненные страхом и недоверием, спешили перепроверить это заново.

Его руки сомкнулись на моей талии, и он поцеловал меня так горячо, как будто в комнате не было камер. Как будто вокруг вообще ничего не было: ни стен, ни решеток на окнах, ни колючей проволоки на высоких заборах – только мы и все это электричество, которое жгло нам губы и кончики пальцев. А потом Том зарылся лицом в мои волосы и пробормотал:

— Значит, ты хочешь, чтобы я женился на тебе?

«Ой, нет… Только не это…»

— Только не говори, что видел это фото, — взмолилась я, прижимая пылающее лицо к его груди.

— Это фото и многие другие. Как ты сражаешься за меня. И мокнешь под ледяным дождем. Как ты даешь гневное интервью журналистам «Айриш Таймс» и сердито размахиваешь плакатом с сердечками… А теперь скажи. — Он заглянул мне в глаза. — Ты в порядке? Ты спишь? Ешь?

— Я в порядке. А ты?

— В норме, — заверил он и, видя сомнение, добавил: — Серьезно. Даже не на что жаловаться.

— Я вижу новые следы от ожогов на твоих руках…

— Перебои с поставками латексных перчаток, — отшутился Том, тихо рассмеявшись.

— Я так боюсь потерять тебя… Что, если на тебя кто-то нападет?

— Полежит неделю в лазарете. Не переживай за него.

— Я не переживаю за него, только за тебя!

— Тогда лучше переживай за него, — улыбнулся он бесстрашно и дерзко, как мальчишка.

— У тебя есть сокамерники? Кто они?

— О-о-о, Найл, — чуть ли не с нежностью в голосе протянул Том.

— Мне уже не нравится это твое «о-о-о». — Я шлепнула его по руке, грозно хмурясь.

— Отличный парень, надо обязательно пригласить его в гости. Он выйдет через полгода.

— За что он сел?

— Убил свою девушку. Но она была стервой. Найл объяснил, что она была просто невыносимой…

— Том, скажи, что это шутка!

— Конечно, это шутка, — сдался он, притягивая меня к себе. — Найл протестовал против бурения нефтяной компанией скважин на ирландском шельфе. Отказался уходить, когда всех разгоняли, вломил полицейскому, потом еще одному…

— О-о-о…

— Зато мне нравится твое «о-о-о», Скай Тея Макбрайд. Ты произносишь его почти так же, как в ту ночь, когда… в Ночь Потопа, короче.

— Я обещаю, ты услышишь его еще не раз. Только береги себя. И передай Найлу, что я буду рада познакомиться с ним. Он герой. И ты, кстати, тоже. Звезда газетных полос. Я удивлюсь, если поклонницы еще не забросали тебя любовными посланиями.

— Я уже начал обклеивать ими стены, — улыбнулся он.

— Ты правда в порядке?

— Правда. Все это как… трехзвездочный отель. Только все выходы замурованы, а горничные носят дубинки вместо кофе…

Я рассмеялась сквозь слезы. Как здорово, что у него есть силы шутить даже в таком месте, как это.

— Скай, не волнуйся обо мне, хорошо? Если с тобой все будет в порядке, то и со мной тоже. Пообещай мне, что с тобой ничего не случится, пока я здесь.

— Обещаю.

— Через три месяца апелляционный суд, и если повезет, то все лето мы проведем вместе.

— Я хочу в Германию.

— Значит, мы поедем в Германию, — кивнул Том. — Правда, там нечего ловить летом…

— Рыбу, — буркнула я.

— Разве что рыбу.

— И плавать на лодке по фьордам.

— Немецкие слова из твоих уст – это самое сексуальное, что я когда-либо слышал.

— Согне-фьорд, Тронхеймс-фьорд, Хардангер-фьорд, Нур-фьорд, — забормотала я, игриво улыбаясь.

— Ты знаешь, что я сделаю с тобой, когда выберусь отсюда?

— Заставишь говорить по-немецки день и ночь?

— Говорить? Нет. Кричать, — заверил он, прожигая меня взглядом.

Перед тем, как мы расстались, я вытащила из кармана и вручила Тому конверт – тот самый, с открыткой и признаниями, который отец вернул мне после суда. Сомнений больше не было: я хотела быть с ним. Сегодня, завтра, а потом столько дней, сколько мне отмеряно…

Надеюсь, Том сейчас читает его в своей камере и думает о том же.