Глава 22.
- Аой... - шепчет едва слышно Канао находившейся в полудрёме девушке.
Канзаки вздрагивает, стоит только уловить слуху охрипший голос девушки.
В горле неприятно сухо, но ощущение противного непонимания одерживает заслуженную победу - желудок скручивает от внезапно наступившего волнения, отдаваясь противным ощущением тошноты.
Аой сглатывает, молчит, понимая - молчание её не вечно. Закусывая губу до металлического во рту привкуса, несдержанно, нервно переплетая до боли тонкие пальцы, и, наконец, совсем по-детски, горько плачет, утирая слёзы уже насквозь мокром от влаги рукаве - она точно не сделает лучше.
Своей слабостью она лишь усугубляла эту отвратительно мерзкую ситуацию, в которую они попали.
Аой добил не проигрыш - Аой добило одиночество, безжалостно пробив грудную клетку, чтобы наконец вырвать её маленькое сердце.
Канзаки до последнего молчала. Поджимая губы, сжимая в руках ткань своей одежды, она смотрела лишь себе в ноги.
Поднять глаза - расплакаться. Расплакаться - проиграть.
- Что-то случилось?
И она вновь слышит хрипы. Хрипы, заглушающие её нежный голос - этот спокойный, мягкий, такой воздушный, что от него всегда становилось спокойно, как только Канао привычно тихо, с лёгкой улыбкой заговаривала с ней.
Канзаки хорошо понимает - Канзаки хорошо, чёрт возьми, видит, насколько же ей больно, насколько ей тяжело просто напросто шевелиться, что у неё невольно сжимались кулаки.
От чувства ненавистной беспомощности. От осознания собственного бессилия.
- Аой?
Не мучай ни себя, ни её, Аой.
Хватит.
- Канао.. - выдавливает из себя Канзаки задушенным всхлипом, сдаваясь, позволяя скупой слезе скатиться по её щеке.
Канао должна знать.
Но Канао...она ведь не должна страдать!
Аой своими собственными глазами видела, как в стенах лазарета ломался Шиназугава-сан: вот так вот просто, не выдержав, скрючившись на своей койке, кричав на них что-то невнятное, грубое, не подпуская.
А Цуюри была девушкой.
Цуюри могла просто и не выдержать.
- Канао... - скатывается с языка вновь её имя, когда она обнимает её за плечи.
- Канао!..
Прости меня, Канао!
- Ничего... - улыбается она, и, признаться честно, выходит совсем неубедительно - слёзы всё не останавливаются, подводят, а голос дрожит в беззвучной истерике.
Кажется, что она вот-вот сломается.
Ничего не случилось, Канао. Мы просто проиграли.
Ничего не случилось, просто Кибуцуджи всё ещё жив.
Ничего не случилось, просто мы потеряли сотни охотников.
- Всё хорошо! Я...я из радости.. - выдавливает из себя она, и губы её вновь дрогнули в кривой улыбке.
Лгунья.
Наглая лгунья.
Канао проснулась. Но Канао слабела на глазах.
Словно вот-вот и...
И...
- Канао, я не могу!
И к черту.
- Мы проиграл, Канао, понимаешь?! Проиграли! Кибуцуджи жив, - взвыла она, закрывая руками своё заплаканное лицо.
Стыдно?
Почему ты сорвалась, Аой?
Почему?
- Даже Танджиро...
Даже Танджиро...Даже Незуко оставила их!
Разве можно ещё надеяться... Хоть на какое-то спасение?
Цуюри замолкает, но Аой мерещится, что она уже сломалась.
Беззвучно.
Без криков.
Без истерик.
- Прошу тебя... - шепчет Канзаки одними губами, - Только ты...не оставляй меня...
И по подбородку вновь стекали слёзы.
С печалью падая на простыни.
***
- Гию? - сонно бормочет Санеми, когда перестаёт чувствовать на плече привычную тяжесть.
Где он?
Он слепо выставляет руку вперёд, цепляясь за край больничной рубашки.
Здесь.
- Почему ты... - пытаясь сфокусировать взгляд, моргает Санеми, - Почему ты не спишь? Даже рассвет не наступил, мать твою...
Он ругается привычно грязно, привычно грубо - но лишь Гию знает, что это вовсе не со зла. Санеми просто... Просто такой. Какой есть. Грубый, ворчливый хмурый - всё было про него.
Но иногда...Он становился ласковее любого котёнка.
Лучше любого человека.
- Да нет, просто... - слышит в ответ блондин.
- Просто...
Шиназугава хмыкает.
Что он, что Аой - одно и тоже.
Всё у них было просто.
- Просто кошмар, Неми.
И от "Неми" он почти что тает.
Но не позволяет себе оставить это так.
- Как маленький ребёнок, Гию, вот честно. Ложись спать.
Санеми не плевать.
Совсем нет.
Но сейчас.... совсем не было желания ни говорить, не действовать.
Хотелось лишь спать.
- Но!... - упрямится Томиока, повернувшись к нему лицом - Санеми понял это лишь по шороху одеял.
Во мраке тёмной ночи его совсем трудно было разглядеть.
- Вдруг если...
- Не будет никакого если, - ворчит Санеми, притянув его к себе, - Пожалуйста, спи.
Шиназугава сказал, что «если» не будет.
Но что делать, если перед койкой так и маячит незнакомый бледный силуэт?