Часть 1
Туманный сумрак давил на расфокусированные глаза, несколько мигающих уличных фонарей персонажами из крипипасты возвышались над улицей и всем взорвавшимся гомоном и криками городом.
Ваня проморгался и потер замерзшими пальцами глаза, почти докурив до фильтра, щелчком выбросил окурок в темное пятно неосвещенного асфальта. Рита осуждающе затянулась своей перламутрово-розовой Лостмэри.
— Чувствую себя клоуном, — он закатил глаза и помотал головой, — ты уверена, что мне за это ебало не расколотят?
Ваня показательно провел ладонью по шуршащей ткани дутой куртки с каким-то принтом полосок и огромной надписью на груди, и Рита обессиленно вздохнула. Заебал ныть. И называть куртку какой-то нефорской тоже заебал.
— Это же по фану, Ваня, для веселья. Выглядишь на миллион долларов, — она рассмеялась, толкнув шутливо его кулаком в плечо.
Хорошо хоть не дал под глаза блестки со звездами налепить, как она хотела. Фантазия у девчонки работала, как Ролексы. «Хочу гламурный др, не ебет». И поэтому, они все такие, кто в лосинах, кто в перьях, должны были искристой толпой ввалиться в Уебар и получить там пиздюлей. Нефорская куртка была меньшим из зол, ее хоть снять можно. Ваня себя успокаивал, как мог, но было неловко, некомфортно, и он дал себе обещание потерпеть хоть час для удовлетворения Риты, что ему и за сестру, и за кореша, и за мать Терезу была уже пару лет.
Они уже всадили флян водяры с роллами, посмотрели новый выпуск ЧБД, казалось бы, вечер удался, аривидерчи, но столик на шестерых был заказан и Рита (ты и так никуда не ходишь, сидишь дома как дединсайд) была непреклонна. Хотя он бы лучше в танки залип, или забылся потрясающим двенадцатичасовым приятным сном, или все, что угодно, лишь бы не позориться.
— Вообще можем на Восстания сходить.
— Ебанулась?
— Ну а че?
— Хочешь в автозаке покататься? — Ваня начинал нервничать, — или по почкам прохватить дубинкой?
— Ты скучный, — она шутливо поджала губы. Специально же раззадоривает, ей-богу.
— Зато из универа вылететь не пытаюсь.
Вылететь он точно не хотел. Каждодневно ходил туда, как в продленку, пил морс брусничный в столовке, даже тетрадь вел. Правда одну, но это лучше, чем ничего. Поступил, как обещал, внезапно появившемуся, как хуй из штанов, бате, ну и матушке заодно, наружу вывернулся, выебся безбожно. И даже нормально вышло, хорошо получилось на время. Общаться так и не начали, но деньги на квартиру и жили-были тот стабильно скидывал на карту. Может и друзьям- торчкам (или уже не торчкам, кто знал) хвастал, мол, архитектором будет, собор новый спроектирует, вот увидите, старый снесут. Все это было чистой воды пиздежом и провокацией, но так было нужно.
Светом фар озарила белая К5, Рита бодро, с предвкушением зашагала к двери. Ваня ее энтузиазма опять не разделил. Пока вяло неслись по пробкам, проехали по Невскому, где толпились, кружась и перемешиваясь январскими мокрыми снежинками, гордо шествовали, закрыв лицо то масками, то шарфами, сотни людей.
«Гуляли»
Так себе прогулка — думал Ваня, не отдавая свою жизнь на растерзание идеологиям и современной политике. Понимал, но не принимал, больше считал, что не поможет это. Да и беда-то в чем? Если б мы знали, что это такое...
Рита же глядела на это все глазами-блюдцами, заражалась от толпы, заряжалась и горела этим светом фонарей и чужими взглядами, как выкрученная на максимум, опаляющая ресницы и челки зажигалка.
— Смотри народу сколько, — тихо говорила она, не отлипая от окна.
— Тебе оно надо?
— А кому, если не нам-то?
— Сами пусть разбираются со своей хуйней. Осталось только в толпе подхватить что-нибудь и сдохнуть.
Сдохнуть Ваня не боялся. Просто хотелось привести хоть один аргумент в пользу здравого смысла. Взгляд скользнул по выстроенным в несколько рядов зеленым щитам, за которыми скрывали свои лица ОМОНовцы. Стояли стоун-хэнджем и ждали призрачной команды, лениво наблюдали за «гуляками», со стороны, будто не шевелились вовсе. Будто не настоящие, как с видосов в тиктоке. Фарс сплошной. Чернота и тихая, безобидная с виду, взрывная сила. Наверняка шокеры и броники. Наверняка уебет такой по башке — мало не покажется.
— Завораживает, да? — в проеме между сиденьями показалось Ритино точеное лицо, и Ваня сначала даже не заметил, залип.
— Нет, — он отвернулся разглядывать обивку сидений.
В Уебаре было два человека, столик можно было и не заказывать. Они действительно ввалились туда смеясь и подъебывая друг друга, пара человек с их группы, пара девчонок, Ритиных подруг. Ваня шелково прокатился взглядом по глубокому декольте Виолетты, обрамленному крупными Сваровски. Гламур, ебать. Чистый стыд и полная хуйня. Ничего не почувствовал.
Официант Александр встретил их очень радушно, обосрал их внешку и три раза успел послать на хуй, пока сопровождал до столика. Ваня любил это место, можно было от души поблестеть словарным запасом и выпустить застарелый пар.
Вокруг белоснежно переливались статуи с обрубками рук и стоящими сосками, на витринах, будто залитые янтарем. Что совсем не вязалось с граффити на стене, но радовало глаз. Ваня отказался от фото, не дай бог выложит в инсту, засмеют кореша из туманного, закрытого поволокой пасмурных туч Питера, прошлого. Нефорская куртка перекочевала с теплых плеч на спинку стула, руковами подметая пол. Не испачкать бы, за химчистку платить не хотелось, и так осталось на пару бутылок пива и (не считая сегодняшнего вечера) дошик с говядиной. Просить — не просил, стипендии на безбедную жизнь в большом городе, с куревом, с ездой на такси (на метро не поеду, там алкаши, вторила Рита), алкаши — это мы, дорогая, поэтому и не хватало.
Ей было проще во всех аспектах. Эффектная, с лицом ангела и белоснежными локонами, в платье в горошек от Гесс, катали ее на Ауди, дарили все, на что взгляд ее омутов падал, но как Ваня помнил, «были бы у тебя сиськи, Кислов, пригласила бы не только на чай, а так...». Никто бы никогда и не подумал о таком раскладе, не подходила она на эту роль. Поэтому и веселилась, пока веселится, пока личико не порезали морщины, хотя откуда морщины, ботокс — всему голова, не ссы и тебя починим. Чинить его не надо было, он понял-принял и смирился. Привык таскать за собой тело, прямо как в строках «что тупо болит», дружил с Ритой, курил на кухне в отполированную вытяжку свой Филипп Моррис с арбузной кнопкой, раковал в танки и не смотрел в окно. И это его устраивало.
Официант Александр доебался до куртки. Принёс ему вишневый Морт и медальоны из говядины с пюре.
— Пиздец, че дома картошки к поесть не мог?
— На ебало твое пришел посмотреть, единственное в городе, — Ваня не задумывался, слова сами по старой памяти как из холостого калаша. Громко но безобидно.
— Провинциал ебаный, думаешь, нефорскую куртку надел и за своего сойдешь?
— А ты официантом работаешь, потому что Петербуржец коренной, я погляжу?
— Не, серьезно, — пацан примирительно поднял руки, — откуда, ребят? Ты, — он указал на Ваню, — по-любому с юга, там все так говорят.
— Крым, — коротко отсек Кислов, разделяя медальон вилкой на куски.
— Кукуруза, раки, чурчхела.
— Нахуй сходи, — Ваня сделал глоток из бокала, вишня полилась по языку.
Если бы мог, купался бы в ней. Вишня — заебись. И жрать и пить, и курить тоже. От Риты сладко и терпко несло Фордом, горечь косточек оседала на шарфе, когда они прощались. Ване нравилось это ощущать. И то, как она относилась к нему, как к брату, как слушала в три часа ночи пьяные бредни о тайне центрального банка и советском рубле. Налакался Мельника и был заблочен на одноименном сайте за превышение количества запросов, возмутился, надо было рассказать хоть кому-нибудь.
Бокал, два, три с половиной, и жить стало проще и веселее. Нефорская куртка не беспокоила, Виолетта безостановочно смеялась над его шутками, толкала коленом в сетке (зима, ебать, хватило же ума) в ногу. Сквозь плотную ткань джинс прикосновение ощущалось теплом, но не более чем. Длиннющие ногти прошлись по его затылку, не прощаюсь, я покурить, вернусь — договорим, но Ваня забыл ее обещание спустя полторы секунды.
Рита завлекающе подмигнула. Он пожал безразлично плечами.
— Че не так, скажи?
— Да сам не знаю, — честно ответил, не цепляет. Не твои Ролексы, все сломано.
Сидели громко и хорошо, тепло. По-дружески толпой хуесосили официанта Александра. Ваня бы оставил ему на чай, да у самого дома от чая осталась только пустая коробка. Такая же пустая, как его жизнь. Он ковырялся в нетронутом пюре, приговаривая пиво, резво и быстро. Вкусно.
Захлопнул за собой дверь в сортир. Полумрак призывал сделать фотку в зеркало. Темно-синяя рубашка ему шла, пряди отросли и выгорели на солнце в Коктебель, куда ездили пару месяцев назад к отцу и матери. Солнце там ядерное. Над Питером такого не увидишь. Хотя в августе на фестивале на Зените была жарища, палило как из ракетницы, залив мирно протекал вокруг Крестовского, золото лучей отражалось в Газпромовской башне. Ване захотелось обратно в август.
Когда он вернулся, обнаружил несколько пропущенных от Анджелы. Звонила она нечасто и всегда по делу. Он вышел на крыльцо, накинув на плечи куртку, и закурил. Слушал ее сосредоточенно, выдохнул нервное и усталое «бляяя» на просьбу заглянуть Егору в инсту и посмотреть сторис. Он понял. До него сразу дошло. Егор — активист ебаный, сверкал еблом на фоне Арбата, блестел глазами, орал с толпой таких же конченных и молодых. Свободных. Но не надолго, если кого-нибудь из них поймает дядька в черном шлеме. Анджела просила привести его домой, слезливо и строго, обессилено. Она не знала, что ей с ним делать, что такого предпринять, чтобы он никуда не влез.
Рита оказалась рядом незаметно. Достала свою дуделку, шумно затянулась, выпуская сахар из легких. Молча, глазами спросила, ну че там, выкладывай уже.
— Егор на митинг пошел. Анджела просит найти его и домой тащить. Пизда ему, — выплюнул Ваня, начиная злиться. Только-только начало нравится в этом баре.
— Поехали съездим, да вернемся, делов-то, — она пожала плечами.
— Ну вот ты же хотела на митинг, — он усмехнулся, пальцем шаря по экрану, вызывая такси, — побываешь.
— Ща, ребятам скажу, пусть не расходятся.
Она скрылась за дверью, Ваня подул теплом на руки. Ночью заколотило морозом, не привыкший к холоду, он ненавидел сырые Питерские зимы. Скользкий серый асфальт, бугры свалявшегося снега под ботинками. Падал почти каждый день, бился страдающими локтями, стучал зубами на промозглом ветру. Не признавал шапки. Нефорская куртка грела, хоть и выглядела пиздец по-пидорски. Он снова возрадовался отсутствию блесток на лице и богу здравого смысла.
Ехали недолго, было совсем рядом. Рита предлагала прогуляться пешком, но Ваня покрутил у виска (ты че вообще шизгаре), пока мы будем туда идти, они переберут уже в другое место, заебемся искать среди толпы.
На Невском, мало было сказать, что оживлённо было, хаосно, энергия людей наэлектризовала воздух, напитала его гомоном и ощущением какой-то общей идеологии. Ваня не проникся. Зато Рита едва не взорвалась лететь в общем потоке, нацепила на лицо медицинскую маску, будто она может ее укрыть от всего, спасти будто. Кислов последовал ее примеру и закрыл лицо серым шарфом. Невъебически мягким, матушка подарила на окончание сессии. Не знала тогда, что два из трех экзаменов нужно пересдать в следующем семестре. Да и похуй, шарф был козырный.
Проталкиваясь сквозь сцепление толпы, Ваня искал взглядом Егора. Нашел быстро, на удивление, зацепился глазами за нескольких парней у стены. Будто обсуждали что-то, планировали. Схватил друга за шкирку, встряхнул. Встретился с испуганным взглядом, проследил метаморфоз до узнавания и вальяжности.
— Домой, нахуй.
— Вань, ты че под солями, так вырядился?
— Меня Анджела со дня рождения дернула, искать тебя. Я пиво не допил. Домой, говорю, — кричал Ваня, топя слова в общей каше звуков.
Вдруг его самого снесло в сторону. Он заозирался, толпу резали на части и гнали человечки в черных шлемах. Ритины локоны мелькнули справа за мужиком в красном пуховике.
«Пусти, блять» — рванул Ваня, но так и остался прижатым спиной к жесткой черепашьей броне. Затылок звонко и больно ударился о пластиковое забрало.
— Кто это у нас такой резвый? — голос звучал будто в стеклянной банке, — кисуля. Курточка — зачет.
Ваня не слушал. Он смотрел, как Егор вырывается из чужих рук, но силы не хватает. Ребятки были здоровые, глыбы, не иначе, широкие, куда тощему Егорке от такого. Вокруг пустело. Его развернули на триста шестьдесят, прокатили ботинками по ледку. Он снова предпринял попытку вырваться, не думал о том, что порвет чужую вещь, вскинулся, но был зажат ещё сильнее, руку заломили за спину. Ту самую, раздробленную в хламье, собранную по частям в микрохирургии, с титановыми спицами. Ваня заорал сдавленно, чуть слезы не брызнули. Больно было пиздец.
— Да я даже не давлю, тише ты, — человечек в черном не понял, — это потому что ты дергаешься. Не дергайся и больно не будет. Спокойнее надо быть, спо-кой-нее, — над ним наклонились, нависли тучей, потянуло мускусом и кожей, дымом горелых деревьев в лесу. Ваня вдохнул это, почувствовал, как по запястью почти обманчиво ласково прошлись шершавой поверхностью перчаток, — пойдем, папочка прокатит тебя на большой черной машине.
— Да бля, я за другом пришел, — Ваня подумал, что попытается договориться.
— Погулять вышел? Понимаю, погодка огонь.
— Да не, — он снова согнулся, ублюдок сдавил руку, — пусти, блять, у меня травма.
— Хэнк! — послышалось будто из другой стеклянной банки, — завязывай угарать, нам собрать их надо, а не пиздеть.
— Пиздеть — не мешки ворочать, друг мой, мне за это ещё потом и заплатят. — Выкрикнул так называемый «Хэнк».
Он чуть ослабил хватку и переместил железную ладонь на предплечье. Почти встал на носочки, разглядывая волнистые волосы на чужой голове и оголенную полоску белой шеи. По лицу под забралом расползлась улыбка во все тридцать два. Хотелось посмотреть в лицо.
— Это ещё повезло, что он тебя душить не начал, пацан, — его легонько хлопнули по плечу со стороны, будто по-дружески, будто они все из одной ебанутой компании. Веселились.
Ваня подтянули наверх, выпрямиться. Он снова уткнулся глазами в опустевший Арбат.
— Да успею я тебя ещё придушить, сладость, приплывешь за три минутки, обещаю.
Кислов ничего не понял, а потом как понял. Залился красным, вырываться больше не пытался, замер и обмер, переваривая.
— Ты че ебанутый?
— Он-то? Да наглухо, — снова ответили со стороны.
Ваня повернулся, Егора держал второй, что пониже. Ебало у друга было донельзя недовольное и грустное. Не дали поиграть в революцию. Плохие дяди. Анджела его убьет.
— Не порти мне имидж. Я сама нежность, — обратился он опять к Ване, — не верь им, они пиздят. Ну так че, сам пойдешь или мне тебя нести?
— Нахуй иди.
— Понял. А зря ты так, — Ваню закинули на плечо и ощутимо хлопнули по бедру, — верхнего надо слушаться.
Ваня приложился на этот раз лбом о экипировку. Обреченно застонал, стараясь перенести вес на предплечья и хоть за что нибудь зацепиться. От такого положения и количества выпитого Морта, замутило. Его несли бодро, придерживая тяжелой рукой за бок, обхватив. От мужика тянуло теплом, горячий, как печка, и твердый в своей амуниции. Шеврон на спине «ОМОН» черканул спичкой по оголившемуся животу, когда его затаскивали на спину, больше для антуража, по фану, нежели для дела. Останется ссадина.
Свалили мешком, хоть и старались аккуратно придержать, прямо у открытой задней воротины автозака росгвардии. Ван повернулся и встретился с полоской чужого взгляда, голодного и хлесткого, как удар электрошокером. Глаза блестели голубым, улыбались. Опасно и обжигающе. Ваня подумал, что держался бы подальше от таких глаз, если бы мог. На грудь легла рука в перчатке.
— Залезай, кисуля, будем знакомы.
— Не будем, — ответил Ваня, не думая.
— У тебя выбора нет. Имя придется сказать. Даже запишем, чтобы не забыть, — его снова подтолкнули, — а память у меня, знаешь, какая хорошая?..
— Хэнк!, — крикнули изнутри, — завязывай пиздеть, поехали уже, домой хочется.
— Поехали уже, — повторил «Хэнк» Ване.
И Ваня обреченно полез в автозак. Внутри мужик снял с головы шлем и облегченно выдохнул. На лавках сидели ещё люди, Егор молчал и смотрел в стену. Обдумывал, что ему за это будет. Мужик уселся прямо напротив. Под шлемом была балаклава и шапка, лицо по переносицу было скрыто черным. Он все, не отрываясь, жег в нем, Ване, дыру. Было некомфортно. Ещё более, чем когда он надевал дурацкую нефорскую куртку.
— Ты так и будешь пялиться? — он не выдержал.
Хэнк даже как-то резко наклонился к нему. Автозак подпрыгнул на яме.
— А ты как-то против того, чтобы я смотрел?
— Это крипово, мужик, завязывай.
Он наклонился ещё ближе, вокруг смотрели с удивлением. Было очень не по себе.
— Да ты не бойся, я не обижу. Смотрю же просто, — и добавил, что Ваню прошибло, — пока.
Ваня вскинулся. Подскочил с грубой твердой лавки, похуй на руку, похуй на идиотскую куртку. Занес руку для удара, он же без шлема, с намерением сломать чужой прямой нос. Было бы это на пару лет раньше, забил бы до смерти прямо на этом железном полу. Но его поймали, задавили весом, впечатали в стену, не трогая за кисть.
Хэнк вдруг рассмеялся, будто услышал глупую идиотскую шутку.
— Ну, даешь. Боксер, что ли?
— Хулиганил. В прошлом, — от этих слов и самому стало не по себе.
— Видно по тебе, реакция хорошая. Ну, все, — его даже мягко усадили обратно на лавку, — не дури, хуже делаешь.
Ехали долго, стояли в пробке из таких же автозаков. В кармане вибрировал айфон, по-любому звонили попеременно то Анжела, то Рита. Интересно было, где она? Убежала или сидит так же напротив стремного мужика в другой машине?
Их привезли в отделение рядом со Звездной. Сказали, другие переполнены. Отсюда ещё и добираться минут сорок потом придется, если повезет и если без пробок, смотря сколько просидят. Неизвестность пугала и давила на голову. Егор притих, притерся к боку и не шевелился, лупил глазами по сторонам, первый раз. Ваня же принял участь. Хули делать. Не злился и не нервничал, надеялся обойдется как-нибудь. Огрызался глазами на удивленное рассматривание его куртки, ну, Рита, спасибо. Не в службу, а в дружбу.
Егора повели в кабинет, и по его глазам было понятно, пацан прощается с жизнью. Ваня усмехнулся. Дурная лысая башка. Огребет пизды, даже как-то приятно стало. Что он не один такой плохой. Из Коктебеля уезжал, будто снял сам с себя висящую на плечах мертвым грузом условку за тяжкие телесные и наркоту. Матушка не оценила. Залупается по сей день, испортил себе мол карьеру и жизнь. Никому Ваня не говорил, за что гасил до переломанных в руке мелких костей низкого, но крепкого мужика в твидовом пиджаке. Да и на хуй оно им не надо. Нос ему в кашу перемолотил, живого места не оставил, не замечая, как растекается до локтя тупая яркая, как пятна на солнце, боль. Аффект заимел свое. Когда понял, спустя несколько операций и долгих недель, что натворил, рыдал, как маленькая девочка.
А хули делать. Ничего уже не сделаешь.
Сзади подошли, пошарили пальцами по шуршащей ткани. Ваня обернулся. Человек за маской по-любому улыбался.
— Че пригорюнился, кисуля?
— Да пиздец, — препираться уже не хотелось, хотелось, чтобы это закончилось.
— Нихуя там страшного, записали бы сейчас, да отпустили. Егор твой исполняет там, что пиздец. На год исправительных уже наговорил, — тихо и серьезно поделился Хэнк, и Ваню передернуло. Лысый уебок.
— И что будет?
— Поговорить? — предложил он ещё тише, — ребята нормальные, им эта волокита тоже ни к чему.
— А... можешь?
— Могу. Сочтемся?
— В долгу не останусь.
Под маской разулыбались. Конечно, не останешься, Ва-ня Кислов.
Хэнк прошел в кабинет. Подозвал мечтательно фиксирующего все в протокол Андрюшу жестом к себе. «Знаешь, сынок чей?..» Андрюша информацию не оценил. Сник как-то, жопу на повышение рвал ой как. «Бля, да как так-то?..». Минут семь и вывел сам Егора буквально за руку, сияя как самовар. И на хуй сел и рыбку, получается, съел. Подвел его к Ване, шутливо толкнул, принимай, мать, зэка. Егор шмыгнул носом.
— Кеторол есть? — спросил он у Егора. Хэнк нахмурился, глядя как тот достает блистер с таблетками из рюкзака.
— Сильно болит? — вдруг спросил он.
Кислов стушевался. Кто бы интересовался когда. Болит и болит, кого ебет чужое горе. А тут и смотрит так внимательно, будто виновато. Будто это не Ваня, а он того типа в толчке гасил. Будто это он все просрал.
— Привык уже.
Ваня устало выдохнул. Надо занять денег у Риты. Пока вызывал очередное такси, закурил сигарету на крыльце отделения, прямо напротив знака «курить запрещено». Отличный пост в инсту получился бы. Мечта блоггера.
— Есть сигарета? Пачку выбросил, — раздалось совсем рядом.
Ваня повернулся, попутно доставая из кармана свою. Чуть стушевался, рассматривая обветренные губы и голубые глаза. Понял, что пялится теперь он. Пялится безбожно прямо в лицо без балаклавы, без маски, без ухмылки.
— Фу, че это, Филипп Моррис?
— Не хочешь — не кури.
— Ладно, давай, — будто одолжение. Ваню это рассмешило.
Он плотнее укутался в воротник. Егор ждал в холле, было холодно, ветер поднял кучи снежинок с земли и играл ими. Такси обещало быть через четыре минуты.
— Телефон дай матушке позвонить.
— Чьей?
— Твоей, блять, — Хэнк заржал, — скажу, что ты балуешься.
Ваня протянул мужику айфон в прозрачном чехле. Не убежит же он с ним. Хэнк отошел в сторону, шаркая подошвой «скорпионов» по грязному кафелю. Кто вообще додумался положить на крыльцо кафель?
— Благодарочка, — телефон вернули, — подвезти?
— Не. Тут... это. Скажи, сколько должен, я переведу.
— Че ебанулся? — Хэнк будто обиделся, — не надо ничего, сочтемся, сказал же.
Как сочтемся, Ваня не особо понял. Но у всех свои тараканы, тем более у этого, жирные, мадагаскарские, наверняка. Подъехавшее такси было облегчением. Ваня зачем-то махнул рукой на прощанье, как старому товарищу. Хэнк кивнул, выпуская арбузный дым.
Эпопея «доберись до дома и не сдохни» длилась еще пару часов. Говорил с Ритой (она построила глазки и ее отпустили), говорил с Анджелой, вернее просто слушал, как она орет на Егора, говорил с собой, придумал, наконец, что бы ответил Хэнку, но было поздно. И с ним тоже поговорил своей голове. В итоге когда привалился спиной в злосчастной куртке ко входной двери в своей квартире, прикрыл глаза, услышал, как наяву, хриплый голос Хэнка:
«Успею придушить, сладость, приплывешь за три минутки»
Потеплело внизу, потянуло сладко, обсыпало мурашками. Да ну нахуй.
Контакт «любимый папуля» с пошлым красным сердцем прислал мем про котов и подписал — ну точно ты.