VI.
– Объяснись.
Чимин закрывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Он не может объяснять, для этого надо думать, а как думать, когда Юнги в его комнате, где каждый дюйм помнит его присутствие, где на полу царапины от разбитой вазы, которую они снесли с крошечного столика, когда ввалились в комнату, жадно целуясь, где на кровати нет покрывала, потому что Чимин устал его застирывать, где в шкафу лежат футболки Юнги, в которых Чим спит каждую ночь, где есть ковёр, о жёсткий ворс которого они не раз стирали колени, который Юнги всё грозился выкинуть, но руки никак не доходили.
Как думать?
– Чимин.
– Ты её бросил.
Слова царапают горло.
Юн непонимающе хмурит брови. На переносице появляется морщинка. Чимин вспоминает, как касался её губами, как Юнги обнимал его за пояс и нарочно хмурился ещё сильнее, чтобы продлить ощущения поцелуя.
Мазохизм высшей категории.
– Я не понимаю.
– Суран. Ты её бросил. За три дня до того, как попал под машину. Предложил остаться друзьями и всё такое прочее.
– Чушь, – фыркает Юнги. – Я люблю её, мы вместе почти шесть лет.
Почему это так больно, господи?
– Ты не помнишь последние пять лет, как ты можешь утверждать, что любишь её?
– Я... чувствую?
Ухо режет вопросительная интонация.
Чимин подбирается, садясь ровнее.
– Чувствуешь?
– Я не у... – Мин раздражённо выдыхает. – Слушай, Чимин... Мы ведь не такие близкие друзья, почему ты думаешь, что я буду говорить с тобой по душам?
Пак усмехается.
– А если я скажу, что имею на это право? На всё это, – он обводит рукой комнату. – Сидеть с тобой. Говорить с тобой. Слушать тебя.
– Да с чего это вдруг? – Юнги всплёскивает руками. – Ты ведь мне никто!
«Никто».
Чимин поднимается на ноги.
Юнги расширяет глаза, когда тот рывком стаскивает его со стула, прижимая спиной к стене.
– Хочешь узнать, почему? Хочешь?
«Никто, никто, никто».
– Чимин, ты...
– Хочешь?
«Никто, никто, никто».
– Что ты тво...
– Ты хочешь узнать или нет?!
«Никто, никто, никто».
Юнги сглатывает.
– Хочу.
– Тогда вспомни, – рвано произносит Чимин. Языки костра внутри лижут органы, и когда они доберутся до сердца, Чима ничто не спасёт. Терять нечего. – Вспомни. Вспомни, Мин Юнги, чёрт тебя дери! Вспомни меня! Немедленно! Сейчас же! Вспомни!!! – он цепляется за его плечи, отчаянно выдыхая. – Вспомни меня, Юнги, прошу...
Тошнота подкрадывается незаметно. Наверное, Чим слишком сильно приложил ещё не до конца выздоровевшей головой о стену. Юнги жмурится, борясь с внезапно нахлынувшим головокружением. Только образ парня, прижимающего его к стене, всё равно стоит перед глазами – словно выжгли на внутренней стороне век.
Глаза-полумесяцы, эти щёчки, пухлые губы.
Родинка над бровью, шрамы на виске.
Едва ощутимый запах – персик и ещё что-то. Горьковатое, как мята. Знакомое.
Он его знает.
Но не узнаёт.
Память щекочет очередная ниточка.
Юнги осторожно тянет за неё, боясь порвать, но она остаётся в его руках. Разматывается, медленно, как клубок – он почти чувствует это.
Он затаивает дыхание, когда от клубка остаётся лишь пара завитков.
Воспоминания заполоняют голову.
Смех.
Заливистый, звонкий, совсем не свойственный двадцати трёх летнему парню, а скорее подходящий мальчику-подростку.
«– Когда ты смеёшься, мне хочется смеяться тоже.
– Ну так смейся. Мне нравится твой смех.
– Мне твой нравится больше.»
Голос.
Звонкий, как и смех, с нотками едва уловимого Пусанского акцента. Так красиво хрипнущий, когда его обладатель задыхается от удовольствия.
«– Юн… Юнги... Ч-чёрт... Боже, Юнги, да, да-а-а...»
Запах.
Персик и мята. Чай с мятой по утрам, шоколадные печенья в обед.
«– Эй, опять крошки в кровати?
– Тебе можно, а мне нельзя?»
Кожа.
Гладкая, горячая настолько, что прожигает насквозь, до души, и душу прожигает тоже. За прикосновения Юнги согласен даже платить, только он не требует оплаты, напротив, льнёт ещё сильнее, стоит лишь коснуться.
И как прекрасно смотрятся на ней его метки.
«– Я же просил без засосов.
– Я не могу. Я хочу пометить тебя. Полностью. Чтобы даже когда ты не рядом со мной, на тебе оставался мой след. Ты же мне принадлежишь».
Тело.
Гибкое сильное тело танцора, чьи плавные движения завораживают даже вне танца. А уж когда он танцует...
«– Станцуешь для меня?
– А ты уверен, что дотерпишь до конца танца?
– Приложу все усилия. Это того стоит».
«– К чёрту. Иди ко мне. Сейчас же.
– А как же танец, Юнги?
– Переведём его в другую плоскость».
Смех.
Голос.
Запах.
Кожа.
Тело.
Чимин.
Его Чимин.
Клубок разматывается.
Юнги открывает глаза.
И Чимин вздрагивает, когда тёплые пальцы бережно касаются его щеки, стирая слезу.
– Эй. Я тебя помню.
Чимин смеётся, обессилено утыкаясь лбом ему в плечо. Пальцы с щеки передвигаются на затылок, вплетаясь в волосы. Юнги обнимает его за пояс, зарываясь носом в макушку.
Мята и персик.
Мятный шампунь, которым всегда пользуется Юнги.
– Я вспомнил, почему ты имеешь право. Потому что я тебя люблю.