8💘
Время перестало иметь чёткие очертания.
Первые недели ещё сохраняли оттенки — дни делились на «после того задания» и «перед следующим».
Но через месяц всё слилось в единый поток.
Натаниэль жил по внутреннему таймеру.
Просыпался без будильника.
Ел ровно столько, сколько требовало тело.
Никогда — больше. Никогда — меньше.
Он стал не просто частью системы.
Он стал её продолжением.
Каждое задание было сложнее предыдущего.
Каждая миссия требовала больше, глубже, точнее.
Он был точен.
Он был безупречен.
Через четыре месяца ему выдали карточку:
«Уровень 3. Полный доступ. Приоритет: чёрный».
Он больше не получал инструкции через охранников.
Теперь его вызывал сам Ичиро.
Тот больше не держал дистанцию.
Не называл его кодом.
Говорил по имени.
— Натаниэль, тебе дают теперь сложнейшее направление. Другие не справляются.
— Я справляюсь, — просто.
Иногда в голосе Ичиро проскальзывала странная нота.
Не гордость.
Не привязанность.
Скорее... уважение.
Как будто он видел в Натаниэле отражение чего-то, что однажды пытался сам в себе создать — и не смог.
— Если ты продолжишь в том же духе… тебя назначат куратором группы, — сказал он на шестом месяце.
Натаниэль кивнул.
Он не спрашивал, что это значит.
Он просто ждал следующей папки.
В середине шестого месяца его отправили за границу.
Франция.
Бельгия.
Гонконг.
Он перемещался быстро, чётко, без следа.
В одном городе — слежка.
В другом — устранение.
В третьем — переговоры с теми, кто боялся самого его имени.
Он больше не чувствовал беспокойства.
Ни тревоги.
Ни желания понять, зачем всё это.
Он просто был.
Иногда Ичиро задавал странные вопросы.
— Ты думаешь, что у тебя осталась мораль?
— У меня осталась функция, — ответ был мгновенным.
— А если однажды она исчезнет?
— Я исчезну вместе с ней.
На этом разговоры заканчивались.
Ичиро принимал его.
Потому что тот был лучшим.
Потому что тот был предсказуемо холоден.
И потому, что в Натаниэле больше не было никого. Ни друга. Ни сына. Ни игрока.
А за океаном, в Лисьей башне, кто-то медленно начинал разрушаться.
Эндрю стал тише.
Но тишина была не пустой.
Она была опасной.
Он терял контроль.
Он перестал появляться на собраниях.
Порой не приходил на тренировки.
Иногда стоял посреди зала, с мячом в руках, и смотрел сквозь стены.
Никки пытался шутить.
Метт пытался говорить.
Кевин — настаивать.
Но ни один из них не мог пробить ту стену, что выстроилась внутри Эндрю.
Он не плакал.
Он не кричал.
Он просто исчезал — всё чаще, всё глубже.
Однажды Кевин застал его в подвале, где обычно не было света.
Он сидел на скамье, голова опущена.
— Тебя не было три дня, — сказал Кевин.
— Я знаю.
— Ты не спишь.
— Я знаю.
— Ты срываешься.
Эндрю поднял глаза. В них не было гнева. Только… истощение.
— Я потерял то, что не должен был терять, — произнёс он впервые за полгода.
Кевин замолчал.
Этих слов хватило.
Элисон позже скажет:
— Если он не вернётся… Эндрю сгорит.
Но никто не знал, что могло бы вернуть его.
Кого — уже никто не знал.
Потому что Нила больше не было.
Был Натаниэль.
Хладнокровный.
Безликий.
Тот, кто стирает, а не запоминает.
В день, когда Эндрю впервые сломал ракетку об стену — просто потому, что ему нечем было дышать — Натаниэль закончил операцию в Тунисе.
Он вышел из подвала.
На рукаве была кровь.
На лице — ничего.
Он сел в машину.
Сказал:
— Назад в Токио.
Голос — ровный.
Как будто ничего не случилось.
Как будто не было полугода.
Как будто — всё только начинается.