~Трещина~

Он ехал долго.
Мир за окном казался чужим.
Цвета — тусклыми.
Лица — размытыми.
И чувства — не его.
Будто всё, что происходило, было не с ним. Будто тело само принимало решения, а он просто наблюдал. Молчаливый свидетель собственного краха.
Иногда он закрывал глаза. Но сны не приходили. Там, внутри — пусто.
После отъезда из университета, после последней ночи в Лисьей башне, Нил чувствовал, что больше не принадлежит себе.
Он всегда знал, что их отношения с Эндрю — зыбкие.
Похожи на тонкий лёд.
Прозрачный, красивый, но с каждым шагом всё опаснее.
Он знал. И всё равно наступил.
Любовь.
Что это вообще значит?
Он не мог бы точно описать, когда начал чувствовать к Эндрю больше, чем просто раздражающую привязанность.
Был ли это тот день, когда они вместе смотрели вечерний матч, и Эндрю впервые уснул рядом, не отодвинувшись?
Или тогда, когда он сломал руку, и Эндрю не ушёл, сидел рядом всю ночь, даже не говоря ни слова?
А может… тогда, когда Эндрю впервые поцеловал его не из принципа или импульса, а потому что хотел.
Это была любовь. Его первая.
Честная. Тихая. Надежда, которую он сам себе запретил.
А потом она умерла. Так же тихо, как родилась.
«Ты никому не должен доверять, Абрам»

Голос матери вернулся в голову так внезапно, что он даже вздрогнул.
Сколько лет он гнал эти слова?
Сколько раз он пытался доказать ей, что она ошибалась?
Он вспоминал, как она зашивала порезы на его щеке. Как стирала кровь с воротника. Как прижимала к себе и шептала:

«Ты не должен никого пускать внутрь. Даже если он тебе улыбается»
«Особенно если он улыбается»
Он тогда не понимал.
Думал, что она просто сломанная.
Думал, что он будет другим.
Что он сможет любить. Сможет доверять.
«Если однажды ты поверишь кому-то — ты погибнешь. Не сразу. Но часть тебя умрёт. И ты уже не вернёшь её»
Теперь он понял.
И больно было не оттого, что мать оказалась права.
А оттого, что он проиграл.
Проиграл себе.
Он доверился.
Он впустил Эндрю так глубоко, что, когда тот ушёл — Нил не почувствовал, как земля ушла из-под ног.
Он просто начал падать.

В Токио было влажно и шумно.
Люди толпились на станциях, машины сигналили, небо висело низко, давя на виски.
Но ему было всё равно.
Он был словно фантом, проходящий сквозь толпу.
На нём был тёмный капюшон, и плеер, что больше не играл музыку.
Всё, что у него было — координаты. Один адрес. Один человек. И один вопрос
внутри:
«А что, если я никогда не был тем, кем хотел быть?»
Он добрался до района поздно вечером.
Тишина была глухой, как в гробу. И идеально подходила его состоянию.
Он не стучал. Он просто вошёл. Охранник, увидев его лицо, отвёл глаза.
Он знал. Все в этом здании знали, кто он. И знали, что если он пришёл — это не просто так.
Кабинет был всё так же аскетичен. Белые стены. Стол. Никаких украшений.
Только стеллаж с досье. И взгляд, пронзающий насквозь.
Ичиро поднял глаза от папки.
— Веснинский, — проговорил он, с интересом наблюдая, как Нил снимает капюшон.
— Больше не Нил Джостен, — тихо.
— Очнулся? Или тебя выдернули из сна?
— Сам пришёл.
— Хочешь что-то?
Нил кивнул.
Сел.
Положил руки на колени, как в детстве, когда мать учила его держать спину прямо.
И сказал:
— Я хочу быть Мясником. Снова.
Тишина.
Густая. Тягучая.
Ичиро не шелохнулся. Только прищурился.
— Ты знаешь, что это значит?
— Да.
— Это не игра.
— Я не играю.
— А Эндрю?
Нил сжал зубы.
— Его больше нет.
— В живых? — сухо.
— Внутри меня. — И улыбнулся, горько. — Он умер. Как и тот, кем я был.
Ичиро отложил папку.
Поднялся.
Отошёл к окну.
Там была неоновая рябь, за которой прятался целый мир — мир, к которому Нил больше не принадлежал.
— Скажи мне, — сказал Ичиро медленно. — Почему ты хочешь вернуться?
— Потому что быть добрым не спасло меня.
Потому что я больше не верю в любовь.
Потому что я был наивен. И хочу уничтожить в себе всё, что помнит об этом.
Потому что мне нужна сила. И ты знаешь, как её дать.

Тишина.
— Ты хочешь снова быть пустым?
— Я хочу быть тем, кем должен был стать с самого начала.
Ичиро подошёл ближе.
Посмотрел в глаза.
Нил не дрогнул.
— Добро пожаловать домой, Веснинский.
Нил не улыбнулся.
Он просто кивнул.
И впервые за последние дни почувствовал... не облегчение, нет.
Скорее ясность.
Он больше не верил в спасение.
Он больше не верил в Эндрю.
Он не верил в Лисов, в университет, в друзей.
Он верил только в то, чему учила его мать.
Никому не доверять.
А значит… всё начинается заново.