Глава 13
Здесь всё было иначе. После обжигающей мишуры других городов, Монако дышал не выхлопом. Древним, каменным, пропитанным солью и запахом цветущего жасмина. Воздух был густым, словно обволакивая звуком тишины.
Они шли, и подошвы Дженнифер мягко касались булыжника, отполированного веками и подошвами тысяч людей. Никаких платьев от кутюр, никаких пристальных объективов. Просто лёгкое платье, ветер в волосах и его рука, тёплая и настоятельная в её руке. Рядом с Дженнифер был не пилот «Макларена», а просто Ландо. Человек, который вёл её сквозь лабиринт улочек, как будто вёл домой.
— Стой, — он внезапно остановился, прижав палец к её губам. — Прислушайся.
Она замерла. Ни рёва моторов, ни гулкой эхо-камеры паддока. Только далёкий плеск волны о причал, шелест листвы где-то высоко и биение собственного сердца. Тишина была настолько полной, что в ней стало слышно дыхание города.
— Вот он, мой Монако, — прошептал Ландо. Его взгляд скользнул по шершавой стене, затянутой плющом, по ставням, по крошечному балкончику, утопающему в зелени. — Не парадная открытка. А вот это. Задворки легенды. Здесь не ездят. Здесь живут.
Он подвел её к низкой арке, за которой открывался внезапный, захватывающий вид на гавань. Яхты качались на ленивой зыби, как игрушечные. Свет фонарей дрожал в воде длинными золотыми змейками.
— Здесь, на этом повороте, я впервые по-настоящему испугался, — сказал Норрис так тихо, что слова почти потерялись в шепоте ветра. — Не за себя. За отца, который смотрел с трибун. За команду. Понял, что моя ошибка это не просто сход. Это чья-то боль, чьи-то несбывшиеся надежды. Это... ответственность.
Он облокотился на прохладный камень парапета, и в его профиле, очерченном синевой сумерек, не было и тени того бесшабашного парня с постеров.
— А что изменилось с тех пор? — спросила Дженнифер, сама удивляясь тишине своего голоса.
Он повернулся к ней. В его глазах плавали отражения огней залива.
— Появилась причина возвращаться целым и невредимым. Раньше я бросал машину в поворот, думая: «Сделаю — буду героем, не сделаю — буду мучеником». Оба варианта казались... громкими. Теперь я думаю: «Сделаю аккуратно. Потому что меня ждут». Это скучнее для прессы. Но в миллион раз страшнее для меня. Потому что ставки стали настоящими.
Он взял её лицо в ладони, и его большие, шершавые от рулевых перчаток пальцы были невероятно нежными.
— Ты моя самая большая смелость и моя самая большая трусость, Дженни. Раньше я боялся проиграть гонку. Теперь я боюсь опоздать.
В горле у неё встал ком. Она прижалась щекой к его ладони, чувствуя, как по её коже бегут мурашки. Лёгкий поцелуй.
Они шли дальше, поднимаясь всё выше, и город раскрывался перед ними, как драгоценная шкатулка. Наконец они вышли на маленькую, заброшенную смотровую площадку, заросшую диким виноградом. Отсюда был великолепный вид.
— Красиво, — выдохнула Дженнифер, смотря на открывшуюся картину.
— Не то слово, — он смотрел не на вид, а на неё. — Это место... особенное. Сюда не водят туристов. Только тех, с кем хочешь замедлить время. Для своих.
Он сел на широкий каменный парапет и потянул её за собой. Их ноги свесились в тёплый вечерний воздух, в эту бездну тишины и огней.
— Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе не знает никто, — попросил Ландо. — Не про отца, не про благотворительность. Про тебя. Самую маленькую, самую глупую тайну.
Девушка задумалась, глядя на свои босые ноги, поблёскивавшие в темноте.
— Я... коллекционирую камни. Простые, с пляжей, с дорог. Не драгоценные. Просто те, что приглянулись формой или цветом. У меня целая коробка в Бристоле. Иногда я просто перебираю их в руках. Они такие... важные. Молчаливые. Связанные с разными воспоминаниями. И в них заключена целая история, которую знаю только я.
Парень слушал, не перебивая, и в его взгляде не было ни капли насмешки. Было восхищение. Будто она только что открыла ему секрет вселенной.
— А у меня, — сказал он после паузы. — Под сиденьем в машине лежит счастливый шиллинг. С той самой первой гонки в картинге. Его трогать нельзя. Это талисман. От мальчишки, который гонялся просто потому, что ему это нравилось. Чтобы не забывать, с чего всё начиналось.
Они сидели молча, плечом к плечу, и эта тишина была полнее любых слов. В ней было доверие. Хрупкое, как первый лёд на реке, и прочное, как скала под ними.
— Я боюсь, — призналась она вдруг, сама не ожидая. — Не за тебя. А... что однажды всё это исчезнет. Этот вечер. Это чувство. Что мы проснемся и окажемся чужими людьми в лифте отеля.
Он обнял её, притянул к себе, и его губы коснулись её волос.
— Это не исчезнет, — прошептал он в её прядь. — И мы всегда сможем вернуться сюда. Хотя бы в памяти. Вот так: сидим, болтаем ногами над пропастью, а внизу спит самый прекрасный город в мире. И он наш. На одну ночь.