Часть 27
Сырые стены камеры словно высасывали последние капли тепла и надежды. Егор сидел, прислонившись к холодной бетонной стене, и пытался собраться с мыслями. Время здесь текло иначе — медленно, тягуче, словно патока. Камера казалась крошечной клеткой в огромном мире. Железная кровать скрипела при каждом движении, будто жалуясь на свою судьбу. Маленькое окно под потолком пропускало лишь тусклый свет, который едва пробивался сквозь решётку. Каждый шорох в коридоре заставлял его вздрагивать. Шаги охранников, звон ключей, глухие разговоры за стеной — всё это только усиливало чувство изоляции и беспомощности.
В его голове её образ стоял перед глазами — испуганная, растерянная, оставленная одна в той машине. «Где она сейчас? С кем? В безопасности ли?» — эти вопросы терзали его разум без остановки. Он представлял, как она, наверное, пытается дозвониться до него, как плачет, как не знает, что делать. Он пытался представить, что она делает сейчас. Может быть, обнимает подругу, плачет у неё на плече. Или ходит по квартире, не в силах усидеть на месте. А может, уже связалась с адвокатами и пытается что-то предпринять? В этой холодной камере единственным светом были воспоминания о ней — её смех, её прикосновения, её голос. Он цеплялся за эти моменты как за единственное спасение. За неделю он снова привязался к ней и понимал что тогда он совершил большую ошибку которая развала их по разным сторонам. Но судьба решила сказать надо ещё раз дать им шанс..
Часами Егор оставался один на один со своими мыслями. Охранники словно забыли о его существовании — никто не появлялся, не приносил еду, не проверял камеру. Тишина становилась невыносимой. Абсолютная, давящая тишина, нарушаемая только его собственным дыханием и редкими птицами поющих за окном. В такие моменты одиночества особенно остро ощущалась ценность простых вещей: возможности позвонить, обнять любимого человека, выйти на улицу. Всё это теперь казалось недостижимой роскошью.
Егор пытался занять себя чем угодно: придумывал песни, придумывал ответы на возможные вопросы следствия, составлял план действий после освобождения. Но ничто не могло заполнить эту гнетущую пустоту одиночества.