14
Утро выдалось серое, влажное. Дождь ночью прошёл и оставил на асфальте лужи, в которых отражались облезлые пятиэтажки. Я шла быстрым шагом, прижимая к груди тетрадь, будто этот комок бумаги мог защитить от того, что творилось внутри меня. Казалось, если я войду в университет, сяду на пару, услышу знакомый голос преподавателя, всё вернётся на круги своя. Как будто и не было ни Куертова, ни Парадевича, ни этих жутких бумаг с фамилиями моей семьи.
Но мысли всё равно жгли. Перед глазами снова и снова вставал снимок: бабушка, молодая, в платье с цветами, и рядом с ней женщина — моя прабабушка. Я ведь видела её всего один раз в жизни, и то ребёнком. Лицо из той фотографии будто ожило в голове, как чужая тень, нависла надо мной.
У входа в универ толпились студенты: кто-то курил, кто-то смеялся, кто-то спешил. Всё было как обычно, и от этого становилось страшнее. Мир вокруг будто шёл своим ходом, а я тащила за собой тайну, которой не должно было быть.
В коридоре я встретила Таню. Она сразу улыбнулась:
— Сонька! Ну наконец-то. Ты вчера где пропала? Я тебе звонила.
Я смущённо отвела взгляд:
— Да плохо было, спала весь день. Телефон не слышала – вру я.
— Ага. — Таня прищурилась. — Ну-ну.
Она знала меня слишком хорошо. Знала, когда я вру. Но, к счастью, дальше не полезла. Мы пошли вместе по коридору: пол скрипел, стены облупленные, на доске объявлений новые листовки о сессии и танцевальном кружке.
— Ты как будто бледная, — сказала Таня, присматриваясь. — С тобой точно всё нормально?
— Всё нормально, — повторила я, чуть громче, чем нужно. — Просто не выспалась.
Она пожала плечами, но в глазах её мелькнуло недоверие.
Мы вошли в аудиторию. Запах мела, гул голосов, окна запотевшие от дождя. На доске уже что-то написал преподаватель: тема лекции по педагогике — «Методы воспитания в советской школе». Я села ближе к окну, чтобы можно было хоть немного смотреть наружу.
Преподаватель говорил привычным тоном, с нотками скуки, будто читал лекцию в сотый раз. Я пыталась записывать, но слова расплывались, превращались в шум. В голове стучало одно: «Оригиналы у вас... у семьи... я это не оставлю».
Я машинально написала в тетради фамилию «Попов». Потом заштриховала её так, что лист чуть не порвался.
— Ты чего? — Таня наклонилась ко мне.
— Ничего, — поспешно закрыла тетрадь.
Я чувствовала, как руки дрожат. Вдохнула глубже, сосредоточилась на преподавателе. Он рассказывал о дисциплине в классах, о том, как учитель должен уметь удерживать внимание детей, быть и строгим, и мягким одновременно. Я слушала и думала: «А Куертов? Он ведь именно такой. Строгий, но где-то глубже... мягкий. Только страшно от этого не меньше».
Часы тикали медленно. Каждая минута тянулась вечностью. Я боялась встретиться взглядом с Таней, чтобы она не вычитала правду в моих глазах. Боялась, что кто-то вообще догадается, что со мной что-то не так.
Когда прозвенел звонок, все задвигались, загремели стульями. Таня сразу вцепилась в меня:
— Пошли в буфет. Надо кофе. И ты расскажешь, что происходит.
— Таня... — Я улыбнулась натянуто. — Нечего рассказывать.
— Да брось. Я тебя знаю. Ты вся как натянутая струна. У тебя либо парень появился, либо...Вновь они, да ?
— Нет, — резко перебила я. — Не то и не другое.
Мы вышли в коридор. Толпа студентов, шум, запах булочек из буфета. Всё это казалось из другой жизни, далёкой. Я шла как во сне.
— Ладно, — сказала Таня, — хочешь молчать — молчи. Но смотри, если тебе нужна помощь — ты знаешь, где меня искать.
Я кивнула. И вдруг почувствовала, как в горле подкатил ком. Хотелось сказать, выговориться, но язык словно прирос к небу. Как можно рассказать про то, что в твоей квартире вчера стояли два бандита и спрашивали про прадеда-убийцу?
Я сделала глоток кофе из пластикового стаканчика. Горячий, горький — и чуть легче стало. Но ненадолго.
Весь день прошёл как в тумане. Пары сменяли друг друга, я что-то писала в тетради, что-то слушала, но всё мимо. В голове вертелась одна мысль: «Если документы не здесь, значит, они где-то у семьи». Он сказал это так, будто уже решил всё за меня. И мне от этого было страшнее всего.
Когда мы с Таней выходили из универа, на улице уже темнело. Фонари только зажглись, тянулись длинные тени. Таня болтала о каком-то семинаре, о том, что нужно сдать конспект, а я кивала, не слыша. Я чувствовала, что несу в себе тяжесть, о которой нельзя никому сказать.
И всё же рядом с Таней было чуть спокойнее. Хоть видимость нормальной жизни сохранялась.
Но стоило мне свернуть к дому, как сердце снова сжалось. Я знала: там, в моей квартире, в каждом углу теперь живут чужие голоса, чужие глаза.
Подъезд встретил запахом сырости и старых газет. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как каждая ступень будто тянет назад. На площадке пахло табаком — кто-то курил у окна недавно. Я вставила ключ в замок, открыла дверь и наконец вдохнула полегче.
Дома. Только дома я могла притвориться, что ничего не происходит.
Сняла пальто, повесила его в прихожей. Туфли поставила на коврик. Хотела сразу пройти на кухню, налить чай, хотя знала — пить не захочу.
И тут — стук. Резкий, уверенный, без паузы.
Я замерла. Сердце ухнуло в пятки. Не могло быть...
Но было.
Я подошла к двери, не заглядывая в глазок — и так знала, кто там.
— Ну что, София, — прозвучал голос, и я вздрогнула. — Нальёшь чаю? Элегантно же сидишь, встречаешь.
Я закрыла глаза на секунду. Он снова здесь.
— Зачем... вы пришли? — голос дрожал.
— Не тяни, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Дверь открывай.
Я колебалась, но рука уже тянулась к замку. Щёлк — и он вошёл, будто шагнул в собственный дом. На этот раз он снял куртку сам, аккуратно повесил на крючок, осмотрел прихожую, как хозяин, вернувшийся с работы.
— Вот и молодец, — сказал он, глядя прямо на меня. — А то, знаешь, некрасиво держать гостя за дверью.
Я прижала руки к груди.
— Вы... гость?
Он усмехнулся, не споря.
— Смотря как себя поведёшь.
Он прошёл в комнату, не спрашивая. Я пошла за ним — не могла иначе.
Там он сразу опустился на стул у стола, развалился уверенно, положил ладонь на спинку, как человек, который знает: всё вокруг под его контролем.
— Ну что, — сказал он. — Чай?
— У меня нет. — начала я.
— Конечно, есть, — перебил он. — У каждой девочки в доме есть чай. Давай, ставь.
Я молчала, но пошла на кухню. Руки тряслись, когда ставила чайник. Казалось, металл дребезжит громче обычного.
Он появился в дверях кухни, облокотился на косяк.
— Знаешь, ты неплохо справляешься, — сказал он. — Я ожидал, что будешь истерить, а ты молчишь, слушаешь. Умно.
— А что я должна делать? — спросила я тихо, не поворачиваясь. — Кричать? Звать соседей? Вы же всё равно...
— Всё равно, — подтвердил он. — Так что правильно делаешь.
Чайник зашумел. Я насыпала заварку в чашку, руки всё ещё дрожали.
— Садись, — сказал он.
Я послушалась, вернулась в комнату с двумя чашками. Он принял свою, отпил глоток и улыбнулся.
— Вот так лучше. Почти как свидание.
Я резко подняла глаза.
— Не надо так говорить.
— А что? — он усмехнулся. — Сидим, чай пьём, разговариваем. Только вот тема у нас не романтическая.
Он поставил чашку, наклонился чуть ближе.
— Или я тебе не нравлюсь? - вновь усмехается, хмуря брови.
— Вы явно хотели о чем-то поговорить?
Перевожу тему. Я не собираюсь отвечать бандиту на такие вопросы. Что он себе позволяет?
— Давай вспомним. Может, что-то из детства, какие-то слова, обрывки. Бабушка, родители — они ведь говорили иногда. Где могли быть спрятаны бумаги?
Я сглотнула.
— Я ничего не помню.
— Не гони, — сказал он мягко, но с такой уверенностью, что спорить было бессмысленно. — Вспоминай.
— Правда. Мне никто никогда ничего не говорил.
— София, — он произнёс моё имя так, что у меня по спине пробежал холод. — Смотри мне в глаза и скажи, что тебе никогда ничего не показывали.
Я подняла глаза — и тут же пожалела. Его серые зрачки будто прожигали насквозь. Я хотела отвернуться, но не смогла.
— Я... видела однажды фотографию, — вырвалось у меня.
— Вот, — он чуть усмехнулся. — Уже лучше.
— Но это было случайно. Бабушка быстро убрала. Там была она, и рядом люди... Я никого не знала.
— Люди, — повторил он, задумчиво постукивая пальцем по чашке. — Это важно.
— Я не понимаю, зачем вам всё это, — я пыталась хоть как-то увести разговор.
Он посмотрел на меня и усмехнулся, но в усмешке было что-то холодное.
— Тебе и не нужно понимать. Тебе нужно вспомнить.
Я прикусила губу. В голове крутились обрывки: прабабушка, которую я видела один раз; разговоры, которые всегда обрывались, когда я входила в комнату.
— Я правда больше ничего не знаю... — сказала я.
Он откинулся на спинку стула, посмотрел на меня с прищуром.
— Тогда скажи, где родители держат старые вещи? Бумаги, фотографии.
— Дома у них. В другой квартире.
— Вот и отлично, — сказал он спокойно.
— Расскажешь про родителей? — Его голос был ровным, но в нём сквозила та непреклонная уверенность, от которой хотелось одновременно прятаться и слушать.
Я сжала чашку в руках, представляя, как горячий чай обжигает пальцы, и мысленно пыталась найти безопасный вариант ответа.
— Что именно вы хотите знать? — спросила я осторожно, почти шепотом.
— Где живут, чем занимаются, — сказал он, не отводя глаз. — И почему их так просто не найти, а ты тут одна.
Я вздохнула. Отступать было поздно.
— Они живут в часах трёх-четырёх от Москвы, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — В небольшой деревне. — На миг я замялась, но продолжила: — Там тихо, работы много, знают обо всём сами.
Он слегка наклонил голову, словно оценивая каждое слово, каждую паузу.
— А как живут, кто они? — спросил он снова, тон чуть жёстче. — Не укрывай.
Я опустила глаза и тихо соврала:
— Ну... они живут просто. Дом, огород. Всё как у всех.
Я почувствовала, как на меня скользнул взгляд, острый, как лезвие ножа. Влад молчал. Его губы едва дрогнули в легкой усмешке.
— Не нужно мне врать, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Я знаю больше, чем ты думаешь.
Сердце застучало быстрее. Я понимала, что любая моя попытка приукрасить или скрыть информацию сразу становится прозрачной перед ним.
— Зачем мне всё это рассказывать, если вы и так всё знаете? — спросила я, и, не скрывая страха, подняла глаза на него.
Он снова усмехнулся, но в его взгляде была мягкость, почти забота.
— Потому что я хочу слышать это от тебя, София. Хочу, чтобы ты сказала сама. Чтобы я понял — правда. Чтобы ты не пряталась.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как тепло чая разливается по рукам, успокаивая дрожь.
— Моя мама — учитель, — начала я, стараясь говорить ровно. — Папа — инженер. Живут спокойно, без лишнего. Не любят чужого вмешательства.
— И что ты думаешь, если я скажу, что нам придётся туда ехать? — продолжил он. — Туда, где они живут.
Я резко поднялась с места, чашка чуть не выскользнула из рук.
— Что? Зачем? Они меня никогда не поймут! Я туда не ездила... Это будет странно! — голос срывался, я чувствовала, как начинаю паниковать.
Он снова уселся, руки сомкнуты на столе, взгляд безжалостный, но уверенный.
— Ты никогда не врала, — сказал он тихо. — И это хорошо. Если бы ты умела врать, мы бы с тобой по-другому разговаривали. Но так — правда.
Я почувствовала, как напряжение спадает на долю секунды, но сразу снова закручивается в комок внутри груди.
— Но... они меня не поймут, — пробормотала я. — Я не знаю, как объяснить.
— Ты думаешь, я не знаю? — его серые глаза словно прожигали меня насквозь. — Ты сможешь объяснить. Ты умная. А главное — ты скажешь это сама.
Я села обратно, опустив голову. Сердце колотилось, а мысли плелись как клубок: как я объясню родителям, что ко мне в квартиру пришёл человек вроде... Куертов, бандит, который влезает в мой дом, знает обо всём и теперь хочет, чтобы я ехала с ним куда-то?
Он сделал шаг ближе, опираясь локтем на стол.
— Слушай меня внимательно, София. Мы поедем вместе. Я хочу, чтобы ты показывала мне всё сама. Я не буду лезть туда, куда ты не хочешь. Но я должен быть уверен, что это правда, что ты не врёшь.
— А если я не вспомню? — спросила я, дрожа.
— Тогда тебе будет сложнее, — ответил он ровно. — А мне проще поверить, если ты скажешь, что знаешь.
Я сглотнула. Слова прилипали к горлу.
— Подождите... — начала я осторожно, всматриваясь в его серые глаза. — То есть вы хотите, чтобы я пошла туда одна? Чтобы сама всё выясняла, сама говорила им, что и как?
Он наклонился чуть ближе, смотрел так, что каждый его взгляд пронзал насквозь, как холодное стекло.
— Нет, — сказал он спокойно, но в голосе звучала стальная уверенность. — Мы едем вместе.
Я зажмурилась и отшатнулась, как будто он сделал резкий шаг ко мне, хотя он просто сказал эти слова.
— Вместе? — переспросила я, едва дыша. — Но... они же мои родители! Они будут в шоке. Они... не поймут, что я делаю с вами!
Он тихо усмехнулся, с той лёгкой улыбкой, что я уже знала — это не дружелюбие, а уверенность человека, который точно знает, чего хочет.
— Тогда скажем им, что мы пара, — сказал он ровно. — Едем на дачу друзей. Машина сломалась, ночь, а ты предложила заехать к родителям — переночуем, отдохнём. Всё просто. Никаких подробностей. Они поверят.
Я покачала головой, и сердце снова забилось быстрее.
— Но... — начала я, — это ведь неправда. Я не могу...
— Можешь, — перебил он строго, — потому что иначе не получится. Ты будешь с ними, я буду подальше немного. Никто не пострадает из твоих родных при таком раскладе. Понимаешь?
Я смотрела на него, пытаясь прочесть что-то человеческое, что-то, что убедило бы меня, что это нормально, что это безопасно. Но в его глазах был холод, ясность и уверенность — и ни капли сомнения.
— А вы будете... что вы будете делать там? — спросила я, потому что слова уже рвались из меня без фильтра. — Вы будете рыться у них в вещах? Я не разрешу.
Он посмотрел на меня без тени замешательства, и его голос стал ниже, плотнее, как будто в нём теперь не было места шуткам:
— Я буду ходить по дому, как хозяин, — сказал он медленно, подчёркивая каждое слово. — Я буду смотреть туда, куда сам посчитаю нужным. Но это не обыск, если ты про это. Никаких воплей, ни одного шкафа, который будет открываться на виду — не так. Мы не будем ломать дверь, не будем громко обращаться. Всё тихо. Я займусь своим. Ты займёшься своим.
Я сглотнула, потому что уже понимала — «тихо» лишь другое слово для «без свидетелей», а его «я займусь своим» означало, что он будет искать безобразно и методично.
— Нет. — я не сразу поверила в свою смелость; голос дрожал, но был твёрд. — Никаких обысков у родителей. Они ничего не связаны с этим. Я не отдам их.
Он встал, тихо подошёл к окну, и в комнате стало холоднее. Я слышала, как он медленно дышит. Когда повернулся, в его лице было что-то, что заставило кровь стынуть у меня в венах: спокойная угроза, без лишних слов.
— Ты хочешь знать, что будет, если ты начнёшь играть в «не отдам»? — спросил он. — Ты хочешь, чтобы я объяснил на понятном языке?
Я не ответила. Сердце громко стучало в горле. Я готова была дать ему всё, лишь бы он ушёл.
Он наклонился и сказал так тихо, что слова почти прилипали к коже:
— Ты будешь мертва, Соня. Не сегодня — может, не завтра. Но найдут тебя под забором, или на обочине, или в чьём-то доме, где никто не станет долго искать. Твоё тело будет холодное лежать месяц, два, год. И тогда никто не придёт извиняться. Никто не придёт за тем, что ты знала и молчала. Я не обещаю спасения тому, кто специально прятал правду.
В комнате будто потемнело. Его слова не были криком — они были приговором, упакованным в спокойствие. Это было страшнее любой ярости, потому что в спокойном тоне слышалась реальность: он мог это сделать.
— Ты не будешь подставлять тех, кто тебя вырастил? — спросил он мягче, но остро. — Это твой выбор. Поможешь — останешься. Не поможешь — не отвечаю.
Я задохнулась от того, как быстро сжалось всё вокруг. Внутри меня всё рвалось и ломалось одновременно: любовь к родителям, детская преданность, и страх, который теперь был плотным, как сталь.
— Вы уверены, что это сработает? — спросила я тихо. — Что если они заподозрят что-то?
— Заподозрят только то, что видят сами, — сказал он, двигаясь немного ближе и прислонившись к спинке стула. — Мы играем простую игру. Ты — естественная. Я — спутник. Всё. Больше ничего.
Я глубоко вздохнула и почувствовала, как внутри всё сжалось. Мысль о том, что я буду объяснять всё родителям, держа рядом человека, который может в любой момент действовать по своим правилам, была одновременно ужасной и странно успокаивающей.
— А если они будут спрашивать, почему именно вы? — голос дрожал, и я чувствовала, как адреналин разливается по венам. — Что мне говорить ?
Он не отрывал взгляда, его серые глаза пронизывали меня насквозь.
— Им это не нужно знать, — сказал он спокойно, но с жёстким оттенком. — Важно, чтобы ты сама это говорила. Честно. Не добавляй. Не меняй. Просто действуй, как я сказал.
Я кивнула, пытаясь впитать каждое его слово. Всё казалось настолько странным, нереальным, что я едва могла поверить, что это происходит.
— Я поняла, — сказала я тихо. — Но вы должны понимать... родители никогда не поймут. Они будут в ужасе.
— Тогда покажи им лицо спокойное, — сказал он мягко, почти шутливо. — И убедись, что улыбаешься хотя бы иногда.
Я посмотрела на него, и сердце снова подпрыгнуло. Я знала, что не смогу полностью расслабиться, но его уверенность как-то странно давала ощущение безопасности.
— И мы едем вместе? — спросила я ещё раз, как будто проверяя себя.
— Да. Мы вместе, — сказал он, и в его голосе уже не было места шутке. Это был приказ и обещание одновременно. — Никто тебе не навредит, если будешь слушаться.
Я глубоко вздохнула и попыталась представить себе, как мы едем в его машине, и я веду себя спокойно, улыбаюсь родителям, а он в это время ищет то, что ему нужно. Страх сжимал горло, но мысль о том, что он рядом, давала слабый, но отчётливый вкус контроля над ситуацией.
— Ладно, — сказала я.
Он кивнул, чуть улыбнувшись уголком рта.
— Отлично. Готовься. Сегодня мы действуем.
Я знала, что всё изменилось. Сегодня я не была просто дочерью, я была частью его плана, его игры. И хотя страх сжимал меня так, что казалось, вот-вот задушит, я понимала, что другого выхода нет.
Он посмотрел на меня ещё раз, словно проверяя: поняла ли я, что от этого зависит многое.
— Помни: говори только то, что я сказал, — произнёс он. — Остальное — моё дело.
Я кивнула, пытаясь скрыть дрожь.
— Хорошо, — сказала я, и это слово прозвучало слишком тихо для того, что я чувствовала внутри.
— Отлично, — повторил он, вставая. — Теперь собирайся. Время не ждёт.
И с этими словами я почувствовала, что страх и тревога смешались с каким-то странным ощущением готовности.