1
Город начинался с сырости. Не с машин, не с новостей по телевизору, не с запаха кофе, которого у меня всё равно не было. Москва — особенно её спальные районы — просыпалась влажным пыльным воздухом, как будто сама земля здесь выдыхала что-то затхлое, прожившее не одну жизнь.
Я стояла у окна с чашкой крепкого чая — дешёвого, как и всё в этой квартире, — и глядела вниз. Окно открыто настежь, несмотря на промозглый ветер. Слишком душно, даже когда холодно. Такой уже воздух в этих домах. Он не проветривается.
На асфальте — мутные пятна от машин, клочья мокрых газет, собачья шерсть и облезлые листья. Ни одного яркого цвета. Всё коричнево-серое, как будто кто-то выключил насыщенность.
И вдруг — чёрное. Машина. Не «Жигули» и не «Москвич». Не битая и не пыльная. Чёрный «бумер», лакированный до зеркала. Под ним — лужа, в которой отражается мутное небо. На капоте — крошки от каштана. И рядом — человек.
Он облокотился на крыло, как будто был частью этой машины. Высокий, с широкой грудью, в кожанке, плотно сидящей на плечах. Джинсы — светлые, гладкие, будто только с вешалки. Курил. Дым лениво стелился вдоль линии окна, и я почти почувствовала запах табака. Не махорка, не «Прима». Что-то другое. Чужое.
Лица не разглядела, но волосы — кудрявые, тёмные, выбиваются из капюшона. Постоял, сделал ещё пару затяжек, бросил окурок под себя, раздавил подошвой и уехал. Водитель он или пассажир — не разглядела. Зато чётко запомнила жест — как он откинул голову, выпуская дым. Спокойный, неторопливый, как будто знал, что за ним никто не гонится и никто его не остановит.
Я заметила, как две женщины у соседнего дома, продающие семечки, начали перешёптываться. Пальцем не тыкали, но глаза косились в его сторону. Что-то про него говорили — явно не просто так.
Раньше я его не видела. Да и вообще, последнее время во дворе стало появляться много чужих: слишком ухоженные, слишком уверенные, слишком молчаливые. Они не шумели, не пили у лавки, не приставали к девчонкам. Но от них веяло чем-то... настороженным. Как будто они здесь не просто так.
Я стояла у окна, пока не замёрзли пальцы. Потом сделала глоток остывшего чая и пошла включать плиту.
День шёл вяло. На кухне — потрёпанный календарь, где сентябрь перекрыт октябрём, приклеенным на скотч. На плитке возле раковины — засохший жир. В холодильнике — хлеб, огурцы и немного вчерашней гречки. Я ничего не убирала — незачем, если всё одно и то же. Порядок — это когда ты кому-то нужен. А когда не нужен — всё и так лежит, где должно. Я жила одна — родители остались в Питере. Переехала в Москву по настоянию мамы: «Там больше перспектив, Соня, там ты не пропадёшь».
Смешно. В Москве можно было пропасть гораздо легче, чем в Питере. Особенно в районе, где половина окон забита фанерой, а вторая половина — глядит на тебя пустыми глазницами.
Квартира была маленькая: комната, кухня, коридор, туалет с щербатым кафелем. Но я её любила. В ней жила бабушка. Тут было её дыхание, её полотенца с вышивкой, её аккуратно сложенные скатерти, которые я доставала по выходным, чтобы чувствовать хоть какую-то торжественность.
В университете — пара по возрастной педагогике, потом методика, потом обратно домой через базар, где продавали прокисшее молоко и книжки с лотков. Жизнь шла. Тихо, мелко, как дождь, который капал за окном с самого утра.
Время в универе тянулось, как варёная лапша. Преподаватель тараторил без эмоций, студенты жевали жвачку, записывали только заголовки. Я сидела у стены, мотая в голове утреннюю картинку. Машина. Куртка. Дым. Лицо, которое я не увидела — и теперь мне казалось, что именно это лицо что-то важное решает в этом районе.
Обычно я на такое не обращаю внимания. У нас и раньше появлялись «люди в кожанках», но все они были одинаковые — дешёвые понты, громкие разговоры, никакой реальной угрозы. Этот же... был другой. Не шумный. Он не пытался привлечь внимание, и потому его невозможно было не заметить.
На обратном пути я свернула к хлебному ларьку. Очередь. Две бабки переговаривались между собой. Одна шептала, вторая оживлённо кивала. Я не слушала — ещё не связывала это утреннее наблюдение с их разговорами. Тогда это было просто... что-то новое. И всё.
Я купила чёрный хлеб и спички. Птицы улетели давно. Машин меньше. Даже детей не слышно. Будто все вымерли, или притихли. Как перед грозой.
Подъезд пах краской — кто-то где-то мазал трубы, но с потолка уже капала ржавчина. Лифт не работал, я поднималась пешком. Ноги гудели, как будто на мне было ведро с цементом. С каждым шагом — всё дальше от того странного утреннего чувства. Но оно не уходило. Оно жило во мне, как осколок, как щепка, как иголка, на которую наступила, но не вытащила.
Вечером пришла Таня. Без звонка, как всегда. Шумно открыла дверь, влетела в коридор, повесила шарф на батарею. Моя подруга-сокурсница Таня жила в соседнем подъезде. Ей двадцать два, она уже успела развестись и жить «свободной женщиной». Говорит громко, смеётся ещё громче, носит пальто с пуговицами, которых не хватает. Таня умела выживать. В ней было что-то от уличной кошки — независимость, грация и полное непонимание, почему ты ещё не куришь сигареты на балконе в три утра.
— Промёрзла до костей. Чай есть?
Я кивнула, уже ставя чайник.
Мы познакомились ещё в мае, когда я переехала. С тех пор она ходила ко мне, как к себе.
Мы пили чай у окна. Я резала хлеб, она доставала «Дружбу» — сырок в золотистой плёнке.
— Слушай, — сказала Таня, — ты видела этих новых? У нас теперь тут кто-то типа... опасный появился.
Я не ответила сразу. Просто смотрела, как за окном фонарь раскачивался от ветра.
— Утром... — начала я, — была чёрная машина. Он курил. Облокотился, как будто ему тут всё принадлежит.
— Во-во! Это один из них — Таня оживилась. — Говорят, их там компания. Их четверо, вроде. Трое — совсем тихие. Один — как главарь.
— Откуда они?
— С Питера, вроде. Кто-то слышал, что раньше держали что-то на Лиговке, а теперь сюда переехали. Какую-то группировку называют. Только никто толком не знает, чем занимаются. Да и не спрашивают.
— Почему?
— А ты бы спросила?
Я не ответила.
Таня выдохнула, откинулась на спинку стула.
— Мне один знакомый сказал, что они как тени. Ни одного громкого скандала, ни одной драки. Но всё вокруг будто под контролем. И даже менты их не трогают. Представляешь?
— Кто-то сказал фамилии?
— Никто не знает. Только... слышала, кто-то назвал «те , питерские». Ты ж знаешь, у нас тут фамилии не главное. Главное — чтоб глаза не встретились.
Мы замолчали. В чайнике остыла вода. В доме скрипели батареи.
Я пошла в комнату, достала плед, укуталась. Таня читала мою газету, молча перелистывая страницы. Потом сказала:
— Слушай, а ведь тебе, наверное, страшно тут одной.
— Я не боюсь, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — Привыкла.
— Это не значит, что не страшно.
Она ушла ближе к одиннадцати. На прощание обняла на секунду, быстро. Оставила после себя запах чужого мыла и сигарет.
Я осталась одна. В тишине. Тело не дрожало, но внутри было холодно.
Пошла на кухню, наложила себе гречки, съела ложки три, бросила. Села к окну. Во дворе — пусто. Только фонарь моргал, будто хотел уснуть, но не мог. Вдруг краем глаза — движение. Машина. Снова чёрная. Становится прямо под моими окнами. Водитель не выходит. Зато выходит он.
Тот же.
Кожанка.
Кудри.
Дым.
На этот раз он поднял голову вверх — не прямо ко мне, но чуть выше своей линии. Я вздрогнула и спряталась за шторой.
Глупо. Но в этот момент сердце упало ниже живота.
Не из страха.
Из чувства, которое я не умела распознавать.
____________
моя новая работа, надеюсь , что со временем вам зайдёт.