Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Треск за вычищенными стенами
Прошла неделя.
Долг был закрыт. Хосок сдержал слово, всё прошло тихо, без звонков, без визитов. Ни одного подозрительного силуэта у подъезда. Никаких угроз. Только непривычная тишина — почти глухая после долгого напряжения.
Но спокойствие оказалось хрупким.
---
Утро началось с грохота.
Чонгук вскочил с кровати, едва распахнув глаза. Сквозь тонкую стену комнаты донёсся голос его отца — грубый, раздражённый, ломающий воздух, как топор.
— Ты опять получил замечание?! И это после всех твоих выкрутасов? Сколько можно?! — кричал он. — В школе тебе вообще что-то интересно, кроме тупых песен и твоих дружков?!
Чонгук застыл на месте, босыми ногами стоя на прохладном полу. Он смотрел в окно, где небо было снова затянуто, как будто солнце боялось показаться.
— Ты не понимаешь… — пробормотал он одними губами.
Но это ничего не изменило. Он знал — если пойдёт на кухню сейчас, снова получит только слова. Не разговор, а разнос. Как всегда. Как с детства.
---
Когда он всё же вышел — с рюкзаком наперевес, в старой куртке и с опущенными плечами — мать стояла у двери, тихо поправляя шарф. Она не смотрела на него, не сказала ни слова. Только губы плотно сжаты, а в глазах — всё та же пустота.
Он проходил мимо, и будто чувствовал — она хочет сказать что-то, хочет позвать, остановить, обнять, но не может. Или не хочет. А может, давно уже ничего не чувствует. Только живёт — по инерции.
Он вышел, не обернувшись.
---
В школе было не лучше.
Класс встретил его напряжённым молчанием. Кто-то бросил косой взгляд, кто-то откровенно шептался. Учителя смотрели как на проблему, как на галочку в журнале дисциплины. После той истории с долгами слухи поползли по городу быстро. Пусть не знали подробностей, но знали: что-то не так. А в мире подростков этого достаточно, чтобы началась охота.
— Эй, ты чего, опять на мели? — прошипел кто-то за спиной, когда Чонгук шёл по коридору.
Он не обернулся. Он научился не оборачиваться.
Но в груди сжималось всё сильнее.
---
На перемене он сидел один. Спиной к стене, в дальнем углу школьного двора. Руки в карманах, взгляд — в пустоту. Т/И подошла тихо, села рядом, не говоря ни слова. Просто была рядом. Он этого и хотел.
— Ты же говорил, что всё стало лучше, — наконец сказала она.
Он усмехнулся, не глядя.
— Лучше снаружи. Внутри... всё гниёт.
Т/И помолчала, затем взяла его за руку. Не крепко. Просто легко коснулась — как будто давала опору.
— Ты не один.
— Иногда кажется, что это не важно, — ответил он. — Иногда кажется, что если бы я исчез — мир даже не заметил бы.
Она прикусила губу.
— Если ты ещё раз так скажешь — я тебе по башке дам. Понял?
Он посмотрел на неё — и впервые за утро в его глазах мелькнула искра.
— Да, мама, — хмыкнул он.
— Лучше. — Она кивнула.
---
Но легче не стало.
Вечером, когда он вернулся домой, в коридоре стоял чемодан. Его чемодан. Отец молча курил у окна, не глядя в сторону сына.
— Что это? — спросил Чонгук, голос сорвался.
— Уезжаешь. На время. К дяде. Надо, чтоб ты... понял, как надо жить. — Тон был хлёсткий, чужой.
— Серьёзно?.. — Он даже не мог поверить. — Ты просто... выгоняешь меня?
— Это не выгоняю. Это — воспитание. Надо отрезвить.
— Отрезвить? После всего, что я сделал?! — голос сорвался в крик. — После того, как я чуть не погиб из-за долга, который сам закрывал?! После того, как я наконец стал собой?! Ты хочешь меня исправить?!
Мать вышла из кухни и сжала губы.
— Чонгук, не начинай…
— Вы оба уже всё начали.
Он хотел уйти. Вышвырнуть чемодан в окно. Но остался. Только молча поднял свою толстовку, засунул её в сумку. Бросил туда телефон. И вышел.
На улицу. В ночь. Без плана. Только с желанием быть не здесь.
---
— Чонгук?! — Т/И была в шоке, когда открыла дверь. — Ты чего…?
— Могу я у тебя переночевать?
Он выглядел вымотанным. Ноги подкашивались. Под глазами — чёрные круги. В руке — тот самый рваный чемодан.
Она только молча отступила назад, открывая проход. И он прошёл. Без объяснений. Без сил. Только с одной мыслью:
Здесь — не выгонят.
---
Они сидели на кухне.
Он пил чай. Она просто сидела напротив. Ни один из них не говорил.
Потом, почти шёпотом:
— Прости.
— За что?
— За то, что мой дом стал… таким.
— Не извиняйся, — сказала она. — Ты — не твой отец. Ты — не их холод. Ты — лучше.
Он закрыл глаза. И впервые за всё время — расплакался. Тихо. Почти незаметно.
А она просто подошла и обняла. Не как героиня, не как подруга, не как спаситель. А как кто-то, кто знает — трещины внутри не лечатся словами. Только теплом.
Комментарии