28
Середина декабря. Ночь принесла прохладу, а вместе с ней снежную метель. Город засыпал. Гасли яркие огни развлекательных ночных заведений, а поздние прохожие спешили поскорей добраться до своих квартир. Снег лежал вокруг почти нетронутым белым полотном, кружился в воздухе вокруг фонарей — искрил, играл, хвастался своей красотой.
Уже пять месяцев девушка практически безвылазно сидит в отделении реанимации, буквально живёт в одной палате с находящимся в коме парнем. В больницу она приходит рано утром, уходит — поздно вечером, иногда даже ночью. Весь медицинский персонал уже знает девушку в лицо, но, благодаря влиятельному отцу Лиса может беспрепятственно попадать и покидать здание госпиталя почти в любое время.
Сердце обливается кровью каждый раз, когда она смотрит на неподвижно лежащее тело, из которого торчат несколько проводов.
За всё время нахождения тут блондинка успела изучить все аппараты жизнеобеспечения, благодаря которым ещё остаётся шанс на то, что Чонгук придёт в сознание. Сперва её напугал вид лежащего без сознания парня с торчащей изо рта, а через несколько дней – из шеи трубкой, подключённой к аппарату ИВЛ, что в первую очередь привлёк её внимание - около полутора метров в высоту, с сенсорным монитором, где в виде цифр и графиков выводилось дыхание пациента; от аппарата к Чону идут две гибкие пластиковые трубки, по которым проводится воздух. На следующем мониторе показывалось его артериальное давление, частота сердечных сокращений, частота дыхания, температура и сатурация — как ей объяснила медсестра (одна из двух человек, кто хоть как-то разбавлял однообразные дни Лисы) — насыщение крови кислородом.
Она часто по-доброму смеялась, замечая розоватые щёки Манобан, которые краснели каждый раз, когда медсестра откидывала простыню с тела Чонгука. Абсолютно голого тела, ведь так, говорила она, медсёстрам проще ухаживать за пациентами.
На оголённой груди Чона были приклеины пять клейких пластиковых кружков с металлическими «кнопками», к каждой из которых присоединялся проводок. Благодаря передаваемому ими электрическому сигналу на экране кардиомонитора писалась кардиограмма, показывающая, как билось сердце Чонгука. Его пульс измерялся специальным датчиком, похожим на прищепку, надеваемую на кончик пальца; внутри красная лампочка, просвечивающая палец насквозь. В периферическую вену поставлен катетер — пластиковая трубочка, закреплённая пластырем, по которой парню вводились разные лекарства и переливались жидкости. Ещё одна из многочисленных прозрачная трубка с ручку толщиной, проводящаяся через ноздрюв желудок — желудочный зонд, предназначенный для кормления пациента. В него специальным большим шприцом медсестра вливала бульон каждые три-четыре часа, она же заправляла-ставила-меняла капельницы и давала необходимые лекарства.
И это был ещё не полный набор — помимо интубационной трубки, двух венозных и одного мочевого катетеров и желудочного зонда, к Чону были подключены не менее шести проводов.
Поначалу — страшная картина, но со временем Лалиса привыкла к постоянно издавающим звуковые сигналы аппаратам, больничному запаху и голому Чонгуку. К последнему, кстати, привыкалось труднее всего.
Но больше всего девушка боялась его частых приступов брадикардии — уменьшения частоты сердечных сокращений — и каждый раз, замечая неладное в линии кардиограммы, звала врач-реаниматолога, ведь знала — урежение пульса означает, что Чон снова находится на грани между жизнью и смертью.
Врач всегда колол ему атропин и успокаивал Манобан, убеждая, что брадикардия нередко бывает у многих пациентов, но не стал упоминать, что не в таких количествах, и в большинстве случаев исход был летальным.
Лиса часто сидела возле кровати Чонгука и рассказывала новости, которые читала в интернете, иногда напевала ему строчки из любимых песен и делилась забавными историями, смеялась сама и словно пыталась рассмешить парня. Но чаще всего она плакала. Уходила в дальний угол палаты и, отвернувшись, чтобы, не дай Бог, Чон не услышал, давала волю слезам, ручьём стекающим по впалым щекам. Было невыносимо смотреть на любимого человека, у которого любой день может оказаться последним, ощущать собственную беспомощность и безысходность ситуации. Лиса бы очень хотела помочь Чонгуку, но всё, что она могла — это днём, а иногда и ночью мониторить его состояние, и в случае чего срочно позвать персонал, ведь каждая секунда может быть навес золота. Небольшой выигрыш во времени может спасти парню жизнь, а малейший промах — лишить её.
* * *
— Мы обязательно придём завтра, так что будь добр, доживи, — нервно отшутился Чимин, по привычке собираясь похлопать друга по плечу, но тут же, осёкшись, отдёрнул руку.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — Хосок обратился к блондинке, с улыбкой наблюдающей за тремя парнями, что пришли проведать Чонгука. Они не так часто бывают в палате, как Лиса, но по возможности заглядывают на пару часов и стараются развеять напряжённую атмосферу, поднять настроение друг другу, а заодно и девушке.
Манобан едва заметно кивнула и перевела взгляд на окно, за которым редкие прохожие оставляют тёмные следы на заснеженных тротуарах. Больница находится в центре города, поэтому добираться до дома ей не больше двадцати минут, а на машине так ещё быстрее.
— Ты прости, что нас только трое, — слабо улыбаясь, тихо проговаривает Джин.
— Джейби слишком занят в своём Токио, а Юнги с Намджуном сейчас недалеко от него — на гонке в Осаке, — обиженно ворчит Пак, театрально злясь на друзей, — Но мы обязательно соберёмся и навестим тебя все вместе.
Друзья в унисон закивали, ещё немного поболтали и решили, что пора уже расходиться.
— Тебя подвезти? — как обычно спросил Хосок перед тем, как выйти из палаты, на что Лалиса отрицательно покачала головой, как делает это каждый раз, когда вежливый Чон предлагает услуги водителя. Но она предпочитает добираться до дома сама, и даже не на машине — Лиса с недавних пор полюбила поздние прогулки от больницы до квартиры по центральному району, где жизнь продолжала кишеть даже ночью, горели неоновые вывески ночных заведений и немало народу гуляли по занесённым снегом улицам, а потому не было причин бояться какого-нибудь маньяка или вора.
Посидев ещё некоторое время возле неподвижно лежащего на постели Чонгука, блондинка несколько раз убедилась, что его дыхание спокойное и размеренное, а пульс равномерен. Морально труднее всего для Манобан было покидать палату, ведь в голову постояно приходили мысли, что сейчас она выйдет из больницы, и с Чоном обязательно что-то случится, но дежурный врач и медсестра успокаивали — в случае чего они примут необходимые меры.
Врач-реаниматолог как-то рассказал девушке, что любая кома длится не больше четырёх недель, а состояние, в котором сейчас находится Чонгук — что-то среднее между состоянием минимального сознания и необычайно глубоким и непрерывным сном. Но в любом случае есть один нерушимый закон: чем дольше человек находится в коме, тем меньше у него шансов из нее выбраться.
Оглядев брюнета ещё раз, Лиса мягко прикоснулась к его щеке и сквозь проступающие слёзы слабо улыбнулась.
— Очнись, пожалуйста, Чонгук... Очнись поскорее...
* * *
📌 P.s. Фанфик не по Лисгукам (а то в комментах аж разволновались)