такое не прощают..

— Так, хватит, — сказал Дима, забрав водку из рук друга. Причины, по которой он это сделал, Масленников объяснить не мог, просто казалось, что так будет правильно. Эмиль не сопротивлялся.

Когда Дима забирал бутылку их пальцы соприкоснулись. Руки парня были ледяными.

— Ты замерз? — что за глупый вопрос, на улице не больше десяти градусов, а куртка Эмиля осталась там, на заброшке.

Недолго думая, Дима стащил с себя толстовку и протянул Эмилю. Парень взял кофту и надел ее. Ткань была приятной и мягкой, она все еще хранила чужое тепло. Эмилю стало так приятно и хорошо, от чего конкретно он не знал, то ли от того, что наконец согрелся, то ли от того, что Дима отдал ему свою толстовку, оставшись в одной футболке.

Масленников задумался. Он еще раз окинул Эмиля взглядом. Парень сидел на краю багажника и обнимал себя за плечи руками. Он выглядел таким беззащитным в этот момент. Диме невольно захотелось положить руки на плечи друга, но он понимал, что нет, нельзя. Как и понимал то, что не время сейчас начинать этот разговор. И все же начал.

— Прости меня, — сорвалось с губ Димы, — такое не прощают, но... прости, если можешь.

Масленников виновато опустил голову. Чего он ожидал? Что Эмиль скажет: «Да я тебя прощаю, ты меня изнасиловал, но я прощаю», — Дима скорее поверит в призраков, чем в то, что парень действительно скажет это. Впрочем, он и не сказал. Ответ Эмиля был еще более странным, точнее, это был даже не ответ, а вопрос:

— За что?

— За все.

Просто за все.

Эмиль не знал, зачем сделал то, что сделал. Он просто смотрел на Диму, на то, как тот виновато опускает глаза вниз, мнет край футболки, закусывает губу. Парень понимал — Масленников чувствует себя виноватым. Однако сам он его таковым не считал. Это ведь он, Эмиль, начал, пусть и было во всем происходящем нечто ужасно неправильное, зато они живы! Это ли не главное? Все можно пережить, но смерть — это конец.

Дима боялся даже прикоснуться к Эмилю, парень видел. И он не хотел, чтобы было так. Нужно доказать, доказать, что Масленников ему не противен, что между ними все по-прежнему, что они друзья. Возможно, по этой причине он совершил следующий поступок. Да, друзья, именно об этом подумал Эмиль прежде чем наклониться вперед и прильнуть к Диминым губам.

Он целовал рвано и отчаянно, будто от этого все еще зависела жизнь.

Масленников не отвечал, но и не отталкивал. Просто позволял Эмилю целовать себя. Дима чувствовал горьковатый привкус водки на губах, прикосновение чужих холодных пальцев к лицу. Он не хотел это остановить, впрочем, не хотел и продолжать. «Это все нервы, мы пережили ебаный пиздец!» — крутилось в голове у Масленникова. И да, это были нервы, всего лишь нервы.

У Димы еще будет достаточно времени подумать о Полине, о том, что он не гей, о том, что он изнасиловал парня, который сейчас целует его, не под страхом смерти, просто так. Потому что нервы. Сейчас Масленников просто позволял всему происходить. Если так надо, то пускай.

Эмиль отстранился. Он не знал, что сделал, не знал, почему. Вроде он что-то хотел доказать. Кому? Диме? Себе? Он запутался, наверное, нужно извиниться. Парень хотел что-то сказать, но стоило ему открыть рот, как он расплакался. Навзрыд, как ребенок.

Горячие слезы одна за одной стекали по щекам, падая на Димину толстовку. Эмиль закрыл лицо руками, пытался их вытереть, но лишь размазывал по лицу. Его трясло, неожиданно стало жарко. Но это было не приятное тепло, а чувство, похожее на высокую температуру во время болезни. Эмиль не мог успокоиться, не мог прекратить. Это была истерика.

Дима просто смотрел, не в состоянии что-либо сделать. Он хотел утешить друга, ужасно хотел, но не знал как. Он мог бы взять за плечи, мог бы обнять, погладить по голове, сказать, что все позади, но не сделал этого. Просто стоял и смотрел, как Эмиль плачет, как дрожат его плечи. Дима и сам хотел поплакать.

Неизвестно сколько времени прошло, но стало легче. Эмиль чувствовал, как вместе со слезами исчезает весь пережитый ужас и остается лишь приятное облегчение. Чувство, будто неподъемная ноша падает с плеч и дышать становится легко-легко. Все позади: заброшенный санаторий, ненормальные извращенцы, боль, страх — ничего этого больше нет. Есть лишь пустынная ночная трасса, красноватый свет задних фар, тепло Диминой толстовки и тысячи звезд на небе.

— Никогда не видел столько звезд, — тихо сказал Эмиль. Его голос звучал хрипло, но спокойно.

— Что?

— Звезды. Смотри. Не думал, что их так много.

Дима посмотрел на Эмиля, тот дышал уже ровнее и смотрел вверх. Масленников поднял голову.

На черном небе блестело бесчисленное множество звезд. Здесь, в лесу, где нет света огней мегаполиса, они были словно на ладони. Достанешь — лишь протяни руку.

—Прости меня еще раз, — сказал Дима.

— Ты меня прости, — попросил Эмиль, — не надо было целовать тебя сейчас, это глупость. Извини. Но тогда, я не мог по-другому, боялся, что эти психи нас убьют, понимаешь? Я...прости Дим, мне...

— Заткнись, — перебил Масленников, чуть было не добавив «идиот».

Неожиданно захотелось смеяться. Все оказалось так просто, так легко. Все оказалось нормально. И все же, Диме надо было убедиться:

— Мы все еще друзья.

— Друзья, — кивнул головой Эмиль, — мы просто забудем обо всем, что было и будем жить дальше. Только бери пистолет на заброшки в следующий раз, ладно?

Они просто забудут. Да. Так будет правильно, пусть и не легко.

— Ладно. Но знаешь, Эмиль, я ведь хуевый друг, если честно. Я много думал о том, как... как отношусь к тебе, наверное, так нельзя. Я больше не буду, — такая детская и по-доброму наивная фраза. — Все эти татуировки. Хочешь я дам тебе денег, чтобы их вывести? Правда, зеленые чернила останутся, с ними это невозможно, но можно набить что-нибудь сверху. А еще... может, тебе надо какое-нибудь оборудование, бесплатно, или помощь со съемками. Хочешь отдельную квартиру тебе сниму, а то ты живешь со Стасом и Евой, наверняка чувствуешь себя третьим лишним? Или...

Дима ощущал острую потребность сделать что-то для друга. Искупить грехи, пусть эта фраза и глупа. Однако Эмиль перебил его:

— Дим, обними меня, — попросил он.

— Но ведь это бесплатно.

— Это бесценно.

Масленников прижал друга к себе, осторожно и в то же время крепко. Ладони Эмиля легли ему на спину, на этот раз они были теплыми.

Они так простояли минут пять или больше, никто не засекал время.