7 часть
С того вечера между Лу и Мариусом повисло тяжёлое, звенящее молчание.
Оно было не из тех, что проходят через пару часов — нет, это было молчание, полное тревоги и напряжения.
Лу почти не спал. Его пальцы дрожали, когда он пытался брать аккорды на гитаре — звук стал не спасением, а триггером. Каждый громкий удар по струнам будто отзывался в груди эхом страха.
Он всё чаще ловил себя на том, что прислушивается — не идёт ли Мариус по коридору, не скажет ли снова что-то грубо.
Мариус же, сам не осознавая, стал наблюдать за Лу.
Сначала — из раздражения: этот парень слишком шумный, слишком живой, слишком всё делает «на показ».
Но потом раздражение стало меняться. В те моменты, когда Лу думал, что его никто не видит, Мариус замечал — тот сидит сгорбившись у окна, сжимая гитару, как будто она его единственная защита.
Глаза у него были усталые, тени под ними — глубокие, и улыбка, которой Лу так ловко прикрывался, всё чаще трескалась.
Однажды вечером, когда Лу играл очень тихо — почти шёпотом струн — Мариус вдруг вышел из своей комнаты.
Он не знал зачем. Просто что-то внутри подсказало, что тот момент — не про злость.
Лу вздрогнул, когда услышал шаги за спиной, и резко перестал играть.
— Я не буду ругаться, — тихо сказал Мариус. — Просто... играй. Мне не мешает.
Лу поднял взгляд. Сначала настороженный, потом удивлённый.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — кивнул Мариус, прислонившись к дверному косяку. — Просто... потише. А то у меня уши звенят.
Лу нервно усмехнулся.
— Хорошо.
Он снова заиграл, чуть мягче, и впервые за долгое время мелодия прозвучала по-настоящему живо.
Мариус стоял молча, слушал и думал: в этом парне что-то сломано, но и что-то невероятно сильное осталось внутри.
С тех пор между ними начала рождаться странная тишина — не холодная, а спокойная.
Они почти не разговаривали, но Мариус стал приносить ему чай, оставляя чашку на тумбочке, если видел, что тот плохо выглядит.
А Лу перестал вздрагивать от каждого его шага.
Прошло пару недель.
На занятиях Лу проявлял себя блестяще: его монологи были живыми, искренними, до мурашек. Преподаватели удивлялись, откуда в этом юноше столько боли и силы сразу.
А Мариус стал замечать — после каждого выступления Лу будто выдыхает из себя что-то тяжёлое, освобождается на миг.
Однажды вечером, когда они остались вдвоём в комнате, Лу не выдержал.
— Мариус... — тихо сказал он.
Тот обернулся, сняв наушники.
— Что?
— Почему ты тогда накричал на меня... в первый день?
Мариус вздохнул. — Я... устал. Я не знал, что ты... — он запнулся, не зная, как подобрать слова. — Я просто не знал, что тебе так тяжело.
Лу опустил взгляд.
— Ты и не обязан был знать, — сказал он с грустной улыбкой. — Просто иногда, если я не играю, всё внутри будто кричит.
— Понимаю, — сказал Мариус неожиданно мягко. — Теперь понимаю.
После этого разговора всё изменилось.
Лу стал доверять чуть больше. Он мог заснуть, не проверив десять раз дверь.
Иногда даже смеялся.
А Мариус — тот, кто когда-то был замкнутым и холодным — стал тем, кто защищает. Не специально, просто естественно.
Однажды ночью, когда Лу проснулся от кошмара, Мариус услышал его крик. Он подошёл, сел рядом и не спрашивал ничего. Просто положил руку на плечо.
Лу дрожал, но не отстранился.
— Всё хорошо, — тихо сказал Мариус. — Ты здесь. Это просто сон.
И в ту ночь Лу впервые за долгое время уснул без страха.
Дни становились теплее.
Лу снова начал смеяться громко, играть не только для себя, но и для других — в актовом зале, на перерывах.
Мариус иногда стоял в дверях и слушал, не вмешиваясь.
А когда кто-то из студентов в шутку сказал:
— Эй, Лу, а ты можешь сыграть что-то для нас? —
Мариус, не сдержавшись, добавил:
— Может. И лучше, чем кто угодно здесь.
Лу посмотрел на него, впервые по-настоящему улыбнувшись.
И в тот момент понял — доверие возвращается.
Медленно. Осторожно.
Но возвращается.